Реальность на кону: Как игры объясняют человеческую природу - Келли Клэнси

но он настолько одержим игрой, что впадает в состояние, которое сам описывает как «отравление шахматами», и переживает нервный срыв. Гестапо отпускает его, когда становится ясно, что в своем состоянии безумия он не может предоставить никакой полезной информации. Мир чистого разума даровал ему временное освобождение из тюрьмы, но в итоге запер его в клетку игры.

В конце концов доктор Б. выздоравливает и покидает Европу на корабле, направляющемся в Аргентину. Здесь он встречает Мирко Чентовича, действующего чемпиона мира по шахматам, который играет блестяще, но механически. Чентовичем движет исключительно корысть, интеллектуальный аспект игры его не интересует. Он не умеет ни читать, ни писать и, как считается, служит в новелле олицетворением необразованных фашистов, которые тем не менее преуспели в следовании правилам и предписаниям. Другие пассажиры подначивают доктора Б. сыграть с неотесанным чемпионом. Доктор Б. выигрывает первую партию и успешно ведет вторую, пока Чентович не обнаруживает, что может вывести противника из равновесия, затягивая каждый ход. Любая пауза оставляет доктора Б. наедине со своими мыслями, как в том венском гостиничном номере. Его разум выходит из-под контроля, лихорадочно просчитывая ходы в маниакальной игре с самим собой. В конце концов доктор Б. предпочитает сдаться, чтобы не погрузиться в безумие. Он клянется никогда больше не прикасаться к шахматам.

Цвейг написал «Шахматную новеллу» в 1941 г., незадолго до того, как он и его жена покончили жизнь самоубийством. Подобно доктору Б., они решили, что единственный способ выиграть – не играть. Биограф Цвейга Джордж Прочник описывает полицейскую фотографию с места происшествия: руки Цвейга сложены на животе, голова жены лежит у него на плече, ее рука поверх его рук. «Он выглядит мертвым, – пишет Прочник. – Она выглядит влюбленной»[318].

В «Шахматной новелле» разум, преодолевая отчаянное одиночество, изобретает другого игрока. Тут Цвейг предвосхитил то, что станет одним из величайших предприятий XX в.: попытку воссоздать интеллект in silico (лат. «в кремнии»). Играм было суждено сыграть в этих поисках центральную роль, поскольку кибернетики сосредоточились на моделировании целеустремленной стороны интеллекта. Шахматы со временем начали называть «Drosophila melanogaster искусственного интеллекта»: подобно плодовой мушке – излюбленному модельному организму генетиков, эта игра стала стандартной моделью, с помощью которой инженеры оценивали интеллектуальные способности своих программ. Более того, инженеры использовали игры как тренировочную площадку, где их программы могли учиться новому и самостоятельно наращивать свои возможности. Подобно тому как доктор Б. сталкивал две части своего разума, инженер сталкивает программу с ее собственной копией в режиме самоигры. Так программы партия за партией учатся приспосабливаться к требованиям игры – это напоминает идущую в процессе эволюции адаптацию сменяющихся поколений организмов к условиям окружающей среды.

Если агент наделен желанием и базовыми средствами для его удовлетворения, происходит что-то волшебное. Живые организмы хотят выжить и размножиться. Игры, которым внутренне присущи определенные цели, являются отличной средой для имитации такого положения. Изучение игр – как погруженными в них игроками, так и исследователями со стороны – раскрывает логику желания. Фон Нейман изобрел математический метод, который позволяет предугадывать решения агента, просто зная, чего тот хочет. Он был убежден, что человеческий эгоизм является «явлением природы». Закон сохранения энергии позволяет предсказывать изменения в физической системе. Еще Фон Нейман считал, что личный интерес точно так же управляет действиями людей, делая их объяснимыми. Эта идея была не нова. В древнеиндийской философии страдание проистекает из неутолимых человеческих потребностей. Желание – это объединяющий принцип, скрывающийся за множеством своих проявлений. Как только его истинная природа осознана, борьба оборачивается покоем: ей нет конца, а следовательно, в ней нет направления. Желание – это одновременно источник бесконечных страданий и всегда доступное лекарство от них. Греческая поэтесса Сапфо описывала желание как «горько-сладостного, необоримого змея»[319][320]. Платон говорил о противоречивых желаниях: хотя по своей сути люди стремятся к истине, достижению этой цели мешает тело: «Тело наполняет нас желаниями, страстями, страхами и такой массою всевозможных вздорных призраков, что, верьте слову, из-за него нам и в самом деле совсем невозможно о чем бы то ни было поразмыслить»[321][322]. Телесные желания, учил он, лежат в основе всех войн и гражданских раздоров. Философ XVII в. Бенедикт Спиноза утверждал, что «желание есть самая сущность человека»[323][324]. Ранние сторонники теории вероятностей предполагали, что люди принимают решения, чтобы максимизировать свое вознаграждение. Капитализм был основан на убеждении, что желания движут вперед экономическое производство. Фрейд считал, что люди бессознательно направляются необузданным потоком сексуального желания. Немецкий философ Артур Шопенгауэр, находившийся под сильным влиянием древнеиндийской мудрости, полагал, что вселенная – это единое, бессмысленное стремление, что воля – это фундаментальная реальность, скрывающаяся за миром представлений.

Желание – это первый компонент агентности. Наделите что-то, способное совершать действия, желанием – неважно, приобретенным ли в ходе эволюции или заложенным в виде программы, – и вы будете иметь простейший рецепт чего-то напоминающего интеллект. Сложные, целенаправленные формы поведения возникли в ходе эволюции для выполнения изначальной задачи – выживания. Палеобиолог Дуглас Эрвин пишет:

Палеонтологи часто говорят, что взрыв разнообразия в ископаемой летописи просто «заполнил экологическое пространство»[325], как будто каждый новый вид занял клетку уже существующей шахматной доски… Я думаю, что гораздо лучшая аналогия – это построение самой шахматной доски. Хотя некоторые из этих экологических пространств могут существовать независимо от любых видов, которые их занимают, гораздо большее их число определяется самими видами и их взаимодействием друг с другом.

В ходе эволюции животные адаптируются не только к своей стерильной, статичной среде – они адаптируются друг к другу. Новые виды могут изменять существующие ниши или сами становиться нишами. Два миллиарда лет назад фотосинтезирующие водоросли радикально изменили атмосферу древней Земли, создав богатую кислородом среду, которая подстегнула появление более сложных форм жизни. Коралловые рифы стали домом для тысяч водоплавающих видов. Наземные лишайники и грибы подготовили каменистую почву для многоклеточной растительной и животной жизни. Эта динамика справедлива не только для физических ниш, но и для поведенческих адаптаций. С развитием нервной системы животные приобрели способность целенаправленно двигаться, что привело к формированию все более изощренных стратегий и контрмер. Как только хищник получил возможность активно охотиться на добычу, другие популяции животных также выиграли от способности передвигаться. Новые модели поведения и стратегии возникали для противодействия другим игрокам, что в конечном итоге привело к безудержному нарастанию возможностей интеллекта, породившему современных людей.

Степень сложности среды определяет уровень интеллекта, которого могут достичь ее обитатели. Интеллект человеческого уровня не возник бы в мире, населенном одними лишь бактериями, – это было