Реальность на кону: Как игры объясняют человеческую природу - Келли Клэнси

бы излишним. Точно так же степень сложности игры определяет, чему могут научиться игроки. Гениальным шахматистом быть можно, но в крестиках-ноликах не существует такого понятия, как вундеркинд. Исследователь ИИ Джоэл Лейбо и его коллеги представили себе одинокого «солипсиста», который методом проб и ошибок осваивает игру на доске 19 × 19. Цель игрока – расставить черные фишки так, чтобы захватить как можно больше территории. «Очевидно, что оптимальное решение – просто разместить фишки вдоль края доски». Как только игрок это обнаруживает, ему больше нечему учиться. Интеллект агента достигает верхнего предела и стагнирует. Теперь добавим другого игрока, который может блокировать ходы первого, размещая белые фишки. «Белые фишки и участки доски, которые они огораживают, становятся барьерами, препятствующими дальнейшему расширению черной территории. Так рождается го – игра с достаточной эмерджентной сложностью, чтобы занимать миллионы умов на протяжении тысячелетий»[326].

В своих попытках воссоздать интеллект с нуля некоторые исследователи начали брать уроки у его первоисточника – жизни. Становится все более очевидным, что биологический интеллект возник благодаря не только конкуренции, но и сотрудничеству. На своем раннем этапе жизнь, состоявшая из моря недифференцированных протобактерий, развивалась не по традиционной модели конкурентного дарвинизма. Видов как таковых могло и не существовать. Гены передавались не только при вертикальном переносе потомкам. Эти бактериоподобные формы жизни делились друг с другом эволюционными новшествами – новыми генами и механизмами – посредством процесса, известного как горизонтальный перенос генов[327]. Подобно современным бактериям, они сотрудничали, образуя обширные микробные маты, которые обеспечивали им определенную защиту. Еще одно проявление кооперации проложило путь к новым, более сложным формам жизни. Один одноклеточный родственник нашел убежище внутри другого, положив начало совместному предприятию, известному ныне как эукариотическая клетка. Оказавшиеся внутри таких клеток митохондрии давали столько энергии, что одноклеточные эукариоты смогли выполнять совершенно новые функции, приобретать специализацию и работать совместно, образуя многоклеточных животных. Это в конечном итоге привело к запуску дарвиновской формы эволюции, какой мы ее видим вокруг себя: с наследственной передачей генетического материала и замысловатым видообразованием.

Как поняли и биологи, и исследователи ИИ, процесс эволюции – это форма обучения. Он подстраивает генофонд, который управляет белковым аппаратом клетки, под требования среды. Различные организмы нашли разные решения проблем, создаваемых окружающей их реальностью. Некоторые виды успешны, потому что специализируются на обитании в определенной нише. Краб-йети, например, на всю жизнь привязан к нескольким квадратным метрам дна вокруг глубоководных гидротермальных источников в Антарктике и прекрасно себя чувствует при температуре воды почти в 400 °C. Другие виды стали универсалами, выработав навык иметь дело с изменчивостью окружающей среды. Теплокровность млекопитающих, например, позволила им мигрировать в более холодные климатические зоны и вести ночной образ жизни. Крупные экологические потрясения, такие как извержения вулканов и падения метеоритов, вызывали массовые вымирания узкоспециализированных видов, создавая преимущества для универсалов, которые могли лучше справляться с резкими изменениями.

Один из способов приспосабливаться к изменению окружающей среды известен как фенотипическая пластичность – способность менять, например, форму тела в ответ на стрессовые факторы. У водяной блохи в процессе развития вырастают защитные шипы, если она ощущает в родных водах высокую концентрацию химических веществ, выделяемых хищниками. Перелетная саранча имеет одиночную форму, очень похожую на обычного кузнечика. Если же она чувствует себя стесненной другими особями – что предполагает, что саранчи может быть больше, чем доступной пищи, – активируется морфологический переключатель, запускающий переход в стадную форму: именно это описано в Библии как кара небесная, когда саранча сбивается в огромные рои и пожирает посевы. Различные касты медоносной пчелы, такие как рабочие пчелы и матки, развиваются в зависимости от количества и качества пищи, которую пчелы-кормилицы дают личинкам. В лабораторных условиях личинка, получающая промежуточное количество пищи, развивает промежуточный тип тела, лежащий между рабочей пчелой и маткой.

При фенотипической пластичности сигнал из окружающей среды запускает изменения в том, как в организме считывается геном, и влияет на то, как формируется тело и поведение. Интересно, что во всех этих примерах переключение с одной формы на другую определяется (по крайней мере, частично) дофамином, который, как мы уже знаем, также отвечает за иной способ, которым животные справляются с изменчивостью среды, – обучение. Дофамин ни в коем случае не отвечает за любую фенотипическую пластичность у всех видов, но он был приспособлен для управления изменениями как в строении тела, так и в поведении. Формы тела и поведения проявляются в зависимости от локальной среды и ее обитателей – это великая игра, где древние случайности встречаются с сиюминутными потребностями. Пластичность как поведения, так и тела развилась, чтобы отвечать особенностям среды, меняющейся куда быстрее, чем могут происходить эволюционные изменения в геноме. К примеру, экосистема становится влажнее; животное способно адаптироваться, научившись строить более водонепроницаемые гнезда. Животные могут обнаруживать незнакомые формы поведения в ходе игры. Игровой процесс помогает нервной системе генерировать многообразие поведенческих актов, из которых можно выбирать новые действия. Игра позволяет животным инсценировать жизненные ситуации и взаимодействие со своими сородичами, становясь формой безопасного исследования мира.

Внесение случайных изменений – это поисковая стратегия, которая изобреталась снова и снова. Эволюция движется вперед за счет генетических мутаций, которые создают варианты, подвергаемые естественному отбору. Такая изменчивость может приводить к многообразию телесных форм, позволяя животным проявлять их в ответ на требования среды. Обучение и игра порождают поведенческую изменчивость. Нервная система животного может осваивать и хранить целый репертуар моделей поведения, чтобы было из чего выбирать в будущих обстоятельствах. Вовлеченность в игры повышает агентность животного, расширяя этот репертуар моделей поведения. Точно так же как поразительная морфологическая сложность возникла сама собой из случайных мутаций, интеллект развивался на протяжении миллиардов лет спонтанной игры. Базовый алгоритм одинаков: перепробовать множество вариантов благодаря изменчивости, составить перечень того, что работает (будь то посредством выживания наиболее приспособленных особей или запоминания успешных стратегий), и применить работающее на практике.

Жизнь, конечно, не однопользовательская игра, и животные развивали свой интеллект не только во взаимодействии со средой, но и в не меньшей степени во взаимодействии с другими игрокам. На протяжении веков ученые считали само собой разумеющимся, что мозг возник в ходе эволюции для усвоения информации о мире. Они думали, что задача нервной системы – достоверно представлять окружающую среду. Соответственно, нейронаука сосредоточила свое внимание на обработке сенсорной информации: зрительном восприятии, слухе, осязании. К 1970-м гг. биологи осознали, что некоторые животные могли развить большой мозг, чтобы лучше организовывать сложные социальные связи. Налаживание и поддержание отношений требует интенсивных когнитивных усилий в широком диапазоне от коммуникации до обмана. В соответствии с духом времени ученые поначалу