Реальность на кону: Как игры объясняют человеческую природу - Келли Клэнси
Разница в настрое между экономическим и математическим факультетами отпечаталась в моем сознании сразу после прибытия в Принстон. Первый оставлял ощущение скучного, обыденного консерватизма заурядной фабрики по производству кандидатов наук… Второй искрился идеями и чистой радостью охоты[205].
Игры, включая го и любимый фон Нейманом с детства кригшпиль, были чрезвычайно популярны среди преподавателей и студентов, и в факультетской комнате отдыха царил дух соперничества. Среди этих игроков был и Джон Нэш, не по годам развитый магистрант, которого его научный руководитель по бакалавриату лаконично рекомендовал Принстону так: «Мистеру Нэшу девятнадцать лет, и он заканчивает Технологический институт Карнеги в июне. Он математический гений»[206]. Одностраничная статья, которую Нэш опубликовал в 1950 г., разом оживила экономическую мысль.
Анализ фон Неймана и Моргенштерна в основном ограничивался парными играми с нулевой суммой. У них есть явная точка равновесия: игроки тяготеют к минимаксным стратегиям. Однако после добавления третьего игрока ситуация резко усложнялась. Два участника могли объединиться против третьего, а затем разделить выигрыш. Однако теория игр не может предсказать, как сформируются эти коалиции, какие игроки в них войдут или к каким стратегиям они будут тяготеть. Нэш предложил гораздо более широкое определение игрового равновесия, которое обобщается на игры с любым числом игроков и как с нулевой, так и с положительной или отрицательной суммой.
В ситуации равновесия Нэша стратегия игрока является наилучшим ответом на выбор всех остальных игроков. Равновесие Нэша обладает тем свойством, что, если все игроки одновременно объявят свои стратегии, никто не захочет поменять свою. Возьмем, например, сторону дороги, по которой мы ездим. Даже если правила дорожного движения не предписывают ту или иную сторону, всем водителям выгодно выбрать для движения одну сторону и придерживаться ее. Имеется естественное тяготение к стратегии движения либо по левой, либо по правой стороне. Никто не выиграет от движения по другой стороне дороги, если только все остальные не согласятся сделать то же самое.
Равновесие Нэша связано с результатом, полученным в XIX в. экономистом Антуаном Огюстеном Курно при описании конкуренции в рамках дуополии конкурирующих компаний, продающих минеральную воду: «Такое состояние равновесия, следовательно, стабильно; то есть, если один из производителей, впав в заблуждение относительно своего истинного интереса, временно покинет его, он будет возвращен к нему чередой ответных реакций»[207]. Моргенштерн, должно быть, был знаком с этим выводом, но либо не заметил связи, либо, как и фон Нейман, счел его неинтересным. Нэш позже вспоминал, что, когда он представил свою работу фон Нейману, тот ответил: «Это, знаете ли, тривиально. Это просто теорема о неподвижной точке»[208]. Однако понятие равновесия Нэша придало теории игр ту общность, которая была ей необходима, чтобы стать более полезной для социальных наук.
Возможно, фон Нейман поначалу не оценил этот результат, потому что считал некооперативные игры плохой моделью реального мира. В реальности – в политике, на рынках, в обществе – игроки почти всегда стремятся формировать коалиции, что приводит ко многим возможным исходам. Нэш опубликовал свои выводы в короткой статье в 1950 г. Эта работа – наряду с его анализом игр с торгом, в которых сотрудничающие игроки торгуются о разделе благ, – в 1994 г. принесла ему Нобелевскую премию по экономике. К тому времени Нэш уже много лет страдал от параноидной шизофрении, как это описано в книге Сильвии Назар «Игры разума» (A Beautiful Mind). Голоса в его голове провозглашали его императором Антарктиды и передавали послания из других миров, зашифрованные в газетных статьях. Несмотря на масштаб своего математического открытия, он пребывал в отчаянии, потому что так и не смог полностью реализовать свой потенциал из-за неконтролируемой болезни.
Философские идеи, лежащие в основе экономики равновесия, были восприняты и популяризированы консервативными мыслителями – сторонниками принципа невмешательства, laissez-faire (фр. «позвольте делать»), которые использовали эти модели для обоснования политики, проводимой в интересах бизнеса. К сожалению, экономисты часто принимают математические равновесия за реальность. Регулирование не нужно, утверждают некоторые из них, потому что люди спонтанно тяготеют к равновесным стратегиям. Знаменитый «закон» экономики гласит, что идеально конкурентный, нерегулируемый рынок, действующий без ограничений, обеспечивает наибольшее общественное благосостояние. Однако причина тут состоит в том, что ученые переименовали экономический излишек в «общественное благосостояние». Нерегулируемые рынки не гарантируют справедливого распределения излишка, поэтому называть его благосостоянием нелепо, если только мы не имеем в виду благосостояние самых богатых.
Проще говоря, рынки – это не магия. Однако трудно спорить с умышленной наивностью теоретика, чья модель согласуется с его идеологией. Фундаменталисты свободного рынка утверждают, что рынки обеспечивают своего рода этическую алхимию. Эгоизм превозносится как философский камень, способный превратить то, что когда-то считалось грехом, в экономическую добродетель. Эгоизм не только стимулирует производительность, он делает людей предсказуемыми – что является добродетелью для экономистов, надеющихся объяснить социальную динамику. Как-то ограничивать работу рынка – это не просто невыгодно, но и аморально. Истинные адепты религии laissez-faire утверждают, что нерегулируемые рынки могут решить любую проблему, потому что рынки наиболее эффективны, когда они идеально конкурентны. Но эта теоретически совершенная конкуренция также требует неправдоподобно узких и нереалистичных условий. Либертарианцы, склонные представлять свое мировоззрение как жесткий реализм, выстроили философию, основанную на идеализированной математике, не имеющей никакой связи со столь любимым ими реальным миром.
Господство фундаментализма свободного рынка[209] в большей степени объясняется не академической строгостью, а пропагандистскими усилиями, как показывают Наоми Орескес и Эрик Конвей в своей книге «Большой миф» (The Big Myth). В 1950-х гг. корпорация General Electric возродила угасающую карьеру Рональда Рейгана, тогда демократа и сторонника «Нового курса» президента Рузвельта, наняв его ведущим телешоу «Театр General Electric». Программа проповедовала благую весть индивидуализма и свободного предпринимательства, транслируя решительно антипрофсоюзную и антиправительственную идеологию GE. Корпорации со схожими взглядами финансировали аналитические центры и лоббистские группы, созданные для распространения пропаганды, которая представляла регулирование рынка покушением на свободу, демократию и американские ценности. Они распространили миллионы бесплатных экземпляров книг известных консерваторов вроде Фридриха Хайека, Милтона Фридмана и Айн Рэнд, которые приняли ключевое допущение теории игр о человеческом эгоизме. Теория игр стала излюбленной уловкой в неолиберальном арсенале, ускорив массовую приватизацию по всему миру.
На сегодняшний день исследователям теории игр были присуждены пятнадцать Нобелевских премий по экономике за анализ тем в диапазоне от регулирования монополий до игр с асимметричной информацией, таких как рынки труда, страхования и подержанных автомобилей. Логика теории игр легла в основу разработки новых платформ, аукционов и экономических систем – от алгоритма, подбирающего американским студентам-медикам идеальные для них места в
