Реальность на кону: Как игры объясняют человеческую природу - Келли Клэнси
Альберт Эйнштейн восхищался Ласкером и считал, что тот думал о чем-то большем, чем собственно шахматы:
Его подлинные стремления, по-видимому, были направлены к познанию науки[156]. Ласкера влекла к себе такая красота, которая присуща творениям логики, красота, из волшебного круга которой не может выскользнуть тот, кому она однажды открылась[157].
Ласкер написал множество трудов по теории шахматной игры, а также несколько философских работ, самой известной из которых стала книга «Борьба»[158]. Он задумал ее как изложение общей теории соперничества, охватывающей игры, предпринимательство и войну. Там он провел параллели между игровым процессом и жизнью общества, увязав конкуренцию игроков с решениями, принимаемыми Homo economicus – рациональным агентом из рассуждений экономистов. «Что такое борьба и победа? – пиcал он. – Подчиняются ли они законам, которые разум может осознать и установить? И какие же это законы? Вот в чем проблема»[159][160]. Игры были идеальным испытательным полигоном для этого начинания. Ласкер полагал, что однажды ученые смогут выразить теории шахматной игры математически: «Человечество стоит у врат огромной новой науки, которую провидцы-философы назвали математикой или физикой состязания»[161].
Эта концепция борьбы, как утверждал он, применима не только к людям, но и к нациям, миру природы и даже языкам. Он верил, что борьба будет со временем осознана как измеримая величина. Скажем: «Я сегодня выдержал 50 нановойн с женой». Или: «Это новое законодательство выльется для юридического отдела в 4 сантибитвы работы». Изучение игр и конфликтов в конечном итоге породит новую физику – например, «борьбу», которую ведут пули на войне, можно будет измерять количеством сраженных ими тел. Даже атомы, полагал он, не избежали борьбы, поскольку они беззащитны перед силами притяжения и отталкивания между составляющими их протонами и электронами. Это означало, что конфликт может быть предсказуем: сущности, борющиеся друг с другом, должны приходить в устойчивое равновесие, подобно электрону в границах своего орбитального облака. Ласкер считал, что изучение борьбы преобразит политику – и, возможно, даже положит конец войнам, – поскольку теоретики этой новой науки откроют альтернативные способы разрешения споров. «То, что войны кажутся нам необходимостью, есть доказательство нашей глупости», – писал он[162]. Игры помогут ученым облечь таинственные состязания жизни в точные термины и определить их исходы. Перед принятием самых важных решений люди некогда обращались за помощью к богам, предполагает он, поскольку им «тогда казалось, что судьбами управляет не разум и справедливость, а повеление автократической власти». Он надеялся, что эта новая наука сможет низвергнуть тиранию рока и укротить будущее уздой разума. Математика игр уже показалась на горизонте. К сожалению, положить конец войнам ей не удалось.
Игры продолжали привлекать интерес ученых. Психологи предлагали фрейдистские интерпретации шахмат, усматривая эдиповские мотивы в стремлении сделать короля – фигуру отца – беспомощным и бессильным. «Подсознательная задача, движущая игроками, – это не просто любовь к драчливости, свойственная всем соревновательным играм, а более мрачное стремление к отцеубийству», – писал ученик Фрейда Эрнест Джонс[163]. Математики, напротив, пробовали чисто аналитический подход к играм, отбрасывая всю психологию игроков. Немецкий математик Эрнст Цермело[164] в 1912 г. опубликовал работу, в которой проанализировал возможность объективно оценить, насколько хороша произвольная шахматная позиция. Что представляет собой выигрышное положение и можно ли определить его математически, не прибегая к субъективным или психологическим понятиям[165]? Неоконченная игра в мяч, как подробно описали Паскаль и Ферма, имеет лишь горстку возможных исходов. Сходным образом, незавершенная партия в шахматы может разрешиться конечным – хотя и огромным – числом способов. Цермело предложил воспринимать игры по-новому: как наборы, или множества, возможных ходов, которые в конечном итоге приводят к выигрышам или ничьим. Шахматы, считавшиеся некоторыми вершиной интеллектуальных достижений человечества, можно было свести к задаче поиска, так что они оказывались не столько искусством, сколько гигантским деревом решений.
Десятилетием позже французский математик Эмиль Борель нашел источник вдохновения не в шахматах, а в покере. В отличие от Цермело, Бореля интересовало переплетение психологии и игры. Шахматы – это игра с полной информацией: оба игрока в любой момент времени знают, где находятся все фигуры. Игроки в покер, напротив, прилагают большие усилия, чтобы скрыть качество своих карт, иногда прибегая к обману. Блеф часто решает исход игры. Борель выдвинул идею программы, которую он называл «методом игры», – нечто вроде того, что впоследствии станет известно как стратегия. Это, писал он, «код, который для всех возможных обстоятельств определяет, что именно должен делать игрок»[166]. На протяжении 1920-х гг. Борель разрабатывал оптимальные стратегии для разных игр. В случае игры «Камень, ножницы, бумага» «чистая» стратегия выглядела бы так: человек всегда выбрасывает «камень», или всегда «бумагу», или всегда «ножницы». Но этим легко воспользоваться его противнику, который всегда выбрасывал бы, соответственно, «бумагу», «ножницы» или «камень». Для этой игры оптимальной будет «смешанная» стратегия: противники должны выбирать «камень», «бумагу» и «ножницы» случайным образом, с равной вероятностью. Игрок, использующий эту стратегию, не всегда выигрывает, но минимизирует свои потери. Борель полагал, что психологические и субъективные аспекты игрового процесса неизбежно ограничивают то, что математики могут сказать об играх, и поэтому в конце концов оставил эти исследования.
Венгерский математик Джон (Янош) фон Нейман в конечном итоге полностью изгнал психологию из игр, превратив их в безупречные математические представления поверхности всех возможных взаимодействий. Родившийся в 1903 г. в Будапеште фон Нейман был почти сразу признан вундеркиндом. Он происходил из богатой, недавно получившей дворянское достоинство еврейской семьи. Почетную приставку «фон» они добавили к своей фамилии, когда Джону было десять, поскольку нуждавшийся в деньгах правитель Австро-Венгерской империи Франц Иосиф продавал дворянские титулы богатеющим коммерсантам, чтобы собрать средства на содержание армии. Фон Нейман обладал фотографической памятью и, как рассказывают, в качестве салонного фокуса декламировал наизусть страницы из телефонной книги, чтобы произвести впечатление на друзей своих родителей. В шесть лет он мог перемножать в уме восьмизначные числа и шутить на древнегреческом. Он обожал игры, особенно кригшпиль, и это увлечение переросло у него в общий интерес к войне как таковой. Когда разразилась Первая мировая, юный фон Нейман вел учет всех передвижений войск, зарисовывая смещавшиеся линии фронта на снабженных подробными пометками картах.
Интеллект фон Неймана был легендой даже среди легенд. Математик Юджин Вигнер утверждал: «Всякий раз, когда я разговаривал с самым умным человеком, которого я знал, – с фон Нейманом, у меня создавалось впечатление, что только он бодрствует по-настоящему, что сам я наполовину сплю»[167]. Выдающийся математик Дьердь Пойа вспоминал, как преподавал
