Реальность на кону: Как игры объясняют человеческую природу - Келли Клэнси

and for That More Intelligent Sort of Girl Who Likes Boys' Games and Books). Уэллс был убежденным пацифистом и на протяжении всей книги всячески старался успокоить свою совесть, уверяя, что его игра ярко демонстрирует истинный ужас вооруженного конфликта. Британия в тот момент постепенно превращалась в демократию, и Уэллс надеялся обратиться к широким массам, чтобы гарантировать, что они никогда не проголосуют за войну. «Если мы не покончим с войной, война покончит с нами», – сокрушался он[151]. «Маленькие войны» задумывались как профилактическое средство, призванное привить игрокам иммунитет к насилию. Этого не произошло: Уинстон Черчилль, например, был заядлым любителем военной игры Уэллса.

К середине ХХ в. игры на военную тематику приобрели популярность в США: европейцы, пережившие войну на своей земле, по понятным причинам меньше интересовались такими развлечениями. Далеким от театров военных действий американцам нравились игрушечные битвы, очищенные от лагерей смерти, блицкригов и атак смертников. Кригшпиль дал начало новому семейству настольных военных игр, включая Warhammer, Chainmail и бесчисленное множество других. Даже такие игры, как «Колонизаторы» (Settlers of Catan), заимствуют некоторые элементы этого жанра. В необычайно успешной настольной игре 1974 г. Dungeons & Dragons отдельные персонажи заменили взводы, а «мастер подземелий» – арбитра. Как и в кригшпиле, для определения урона от атак и исхода рискованных маневров использовались игральные кости. Эти игры послужили основой для текстовых, а затем и графических видеоигр, в которых компьютерная программа взяла на себя роль арбитра, а электронные генераторы случайных чисел заменили кости.

Хотя кригшпиль изменил облик современного боя, война и игры имеют долгую общую историю. Антрополог Мишель Сугияма считает, что командные виды спорта возникли как способ отработки навыков, необходимых для ведения войн[152]. Ее исследовательская группа выявила движения, общие для разных видов спорта (ловля, уклонение, борьба, пинки, бег, парирование и нанесение ударов, метание снарядов), и обнаружила, что они также часто используются в ходе набегов. Более того, во многих культурах игры использовались вместо военных действий. Жившие в Центральной Америке ольмеки, майя и ацтеки тысячелетиями использовали для урегулирования споров игру в мяч. Эта игра, в которую обычно играли представители аристократии, служила для укрепления престижа власти и уточнения территориальных границ. Она была настолько важна, что центральный миф творения в «Пополь-Вухе» (эпосе относящегося к цивилизации майя народа киче) организован вокруг матча между смертными героями и богами подземного мира. Другие игры коренных жителей Америки, такие как чанки и лакросс, тоже использовались как мирные аналоги боевых столкновений. Этим играм часто предшествовали те же ритуалы, что и войне. Некоторые ученые утверждают, что лакросс имел решающее значение для поддержания мира и сплоченности среди шести племен Конфедерации ирокезов[153]. В наши дни спорт остается могучей силой, объединяющей людей на местном и национальном уровнях.

Кригшпиль выступал как материальная опора для мысли. Он давал игрокам возможность коллективно рассуждать, чтобы генерировать новаторские тактики и проверяемые прогнозы. Он был миром в миниатюре, где участникам отводилась роль второстепенных богов, которые бросками костей решали судьбы тысяч людей – как реальных, так и воображаемых. Путем модификации правил и фигур шахматы превратились в поразительно точный симулятор. Все крупные армии мира по сей день используют в процессе принятия решений то или иное подобие кригшпиля. Эта игра помогла военным теоретикам четко проговорить влияние условий боевого столкновения и по-новому взглянуть на войну. Вскоре дальнейший дрейф игр в направлении абстракции позволит нам моделировать любое взаимодействие, независимо от того, основано ли оно на соперничестве или сотрудничестве. Игры выйдут за рамки своей роли подспорий для мышления и вдохновят нас на создание математического языка, с помощью которого можно выразить саму природу конфликта.

Конечно, реальность не просто смоделировать в виде игры. Вспомним, как Мольтке и Шлиффен не смогли предвидеть дипломатических последствий, прорабатывая вторжение Германии в Бельгию в самом начале Первой мировой войны. Такой маневр был осуществим на бумаге, но в конечном итоге спровоцировал вступление в конфликт союзников нейтральной страны. Природа моделей такова, что они являются упрощением систем, которые имитируют. Как обнаружили немецкие генералы в обеих мировых войнах, то, что остается за рамками игры, может быть столь же важным, как и то, что в ней учтено.

5

Рациональные глупцы

Но ясно, что мы должны помнить о трудном. Все живое помнит о трудном, все в природе растет и, обороняясь, как может, хочет стать чем-то неповторимым и особым, любой ценой одолевая все преграды[154][155].

РАЙНЕР МАРИЯ РИЛЬКЕ

Шахматы – самая продаваемая игра всех времен; сегодня по примерной оценке в мире насчитывается 600 млн игроков. За полторы тысячи лет своего существования шахматы иногда пользовались такой любовью, что их сплошь и рядом запрещали религиозные лидеры, короли и халифы, которых пугала их популярность. К XIX в. лучшие шахматисты Европы стали настоящими кумирами, которые, подобно современным инфлюенсерам, продвигали свои личные бренды, продавая книги по стратегии игры и зарабатывая на публичных выступлениях. Шахматные клубы и журналы были обычным явлением. Шахматы стали общим языком, на котором говорили короли и нищие, солдаты и гражданские, художники и ученые.

С XVIII и до конца XIX в. в шахматном мире господствовал романтический стиль, отличавшийся блеском и драматизмом. Игроки дерзко жертвовали фигуры и побеждали благодаря смелым маневрам в последний момент. Эффектность ценилась выше успеха. Однако в последние десятилетия XIX в. чемпион мира Вильгельм Стейниц начал побеждать своих противников, используя более стратегический подход. Он планировал позиционные гамбиты на далекую перспективу, в первую очередь заботясь о контроле над центром доски, чтобы сохранить максимальный диапазон возможностей. Фигура, расположенная в центре, просто имеет больше потенциальных ходов. Этот стиль был доведен до совершенства преемником Стейница, Эмануилом Ласкером, одним из величайших шахматистов в истории.

Сын еврейского кантора, Ласкер родился на территории современной Польши. Когда ему было одиннадцать лет, родители отправили его в Берлин изучать математику под присмотром старшего брата Бертольда. Бертольд входил в десятку лучших шахматистов 1890-х гг., но Эмануил вскоре его затмил. К двадцати годам он стал чемпионом мира. Оставив математику ради этой более прибыльной карьеры, он оставался чемпионом мира по шахматам 27 лет, с 1894 по 1921 г., – самое долгое обладание этим титулом в истории. Как и стиль Стейница, его нестандартная манера изменила облик игры. Тот факт, что шахматы оказались подвержены веяниям моды, поднял важные вопросы: если одни стратегии игры лучше других, существует ли такая вещь, как наилучшая стратегия? Не были ли шахматы, некогда ценимые за свою непредсказуемость и воспринимавшиеся как бесконечное пространство спонтанных, но уникальных поединков,