Реальность на кону: Как игры объясняют человеческую природу - Келли Клэнси
Несмотря на свою сомнительную репутацию, азартные игры служат прекрасному порыву, отражая непреодолимое стремление мозга понять мир. Эйфория игрока подпитывается не столько материальной жадностью, сколько жаждой познания. Однако мозгу неведомо, исходит ли неопределенность от непредсказуемости самой среды (как в случае с непредсказуемостью игральных костей) или от его собственной неспособности выявить верную статистику мира. Это различие важно учитывать. Подобно тому как игры вообще могут давать игрокам ощущение прогресса и успеха в областях, имеющих мало значения за пределами самой игры, азартные игры могут создавать иллюзию обучения без подлинного обучения. Удивление не самый надежный показатель подлинной новизны, как мы знаем по расцвету кликбейта и шокирующих заголовков. Идеи могут больше цениться за то, что они удивляют, чем за то, что они верны. Поскольку удивительная информация привлекает наше внимание и задействует механизмы памяти, она легче запоминается и естественным образом непропорционально часто упоминается в разговорах. В этом – соблазн такого жанра, как неожиданные статистические факты. Именно поэтому такие противостоящие консенсусу фигуры, как Джордан Питерсон или Дональд Трамп, привлекают столько внимания. Статья по экономике может содержать поразительную статистику, которую здорово цитировать на вечеринках, но которая имеет мало отношения к реальности. Вызывающие удивление научные открытия вознаграждаются публикациями в более престижных журналах, побуждая ученых гнаться за неожиданными результатами (или фабриковать их) вместо уточнения и развития установленных фактов.
Во многих интеллектуальных кругах парадоксальные факты или противостоящие консенсусу мнения служат показателем статуса: они интересны не потому, что верны или неверны, а потому, что «заставляют задуматься». Удивление – это эвристика для обучения, но оно не всегда означает, что благодаря ему мы действительно чему-то учимся. Экономисты и философы ультрарационалистического толка, часто более заинтересованные в софистике, чем в подлинном знании, могут с упоением доказывать, что детский труд – это на самом деле хорошо. Некоторые философы рассуждают о невообразимо далеком будущем с обескураживающей уверенностью в своей способности точно оценивать вероятность малоправдоподобных исходов, задействуя теорию вероятностей, словно волшебный оберег от любых ошибок. Рассматривая мир через фильтр анализа затрат и выгод, мыслители приписывают то затратам, то выгодам произвольные значения, чтобы доказать свою точку зрения. Философ Уильям Макаскилл утверждает, к примеру, что коллапс биоразнообразия может на самом деле и не быть моральной проблемой:
Если мы заключим, что жизнь диких животных в среднем хуже небытия, что, на мой взгляд, правдоподобно (хотя и небесспорно), то придем к головокружительному выводу, что, с точки зрения самих диких животных, огромный рост численности и экспансия Homo sapiens были благом[137].
С тем же успехом он мог бы утверждать, будто любому обездоленному человеку, говорящему на непонятном нам языке, возможно, лучше умереть. Согласно такой логике, в убийстве бедных иммигрантов не было бы вреда. Это лишь один недавний пример из длинного ряда мыслителей, прибегающих к явно бредовым вероятностным рассуждениям для выдвижения обманчивых тезисов. С помощью подобных, казалось бы, объективных аргументов ситуация на рынке идей искажается, а вымышленные величины используются для оправдания произвольных идеологий.
Теория вероятностей была совершенно новой формой математики, настолько непохожей на все, что ей предшествовало, что ученые ХХ в. предпринимали слаженные усилия, чтобы заново увязать ее с остальной частью этой науки. Теория вероятностей преобразила математику, разлагая империю логической неизбежности всей мощью своего «может быть». В наше время она направляет и проясняет процесс принятия решений в финансах, промышленности и науке. Взамен прежней опоры на интуицию и традицию теория вероятностей позволяет нам количественно оценивать риск и неопределенность, более точно предсказывая – и даже контролируя – результаты своих действий. Благодаря ей мы можем несовершенным образом изучать будущее, намечая возможные исходы и оценивая, какие из них наиболее вероятны. Интеллект иногда определяют как способность ориентироваться в таких потенциальных вариантах будущего, чтобы достичь самого оптимального из них, и именно эта идея лежит в основе игрового процесса. Некоторые утверждают, что само мышление работает в соответствии со статистической логикой.
Случайность ждет нас повсюду, куда ни глянь, и она фундаментальна для природы самой материи. Это тот изощренный язык, который мы используем для выражения своего неведения, и он послужил могучей основой для расцвета эмпирического подхода. К сожалению, его иллюзорная строгость может вводить в заблуждение и заставлять нас верить, что, приписывая численные значения нашему неведению, мы узнаем больше, чем на самом деле. Однако изучение игр на удачу показало, что, исследуя нечто приносящее всем удовольствие, ученые могут лучше понять, как работает человеческий разум. Этому озарению предстояло сыграть важнейшую роль по мере развития теории игр и вдохновленной играми разработки систем искусственного интеллекта.
Масштаб этого открытия трудно переоценить, как и то, насколько глубоко оно изменило человеческий подход к рассуждениям об окружающем мире. Игры продемонстрировали, что некоторые формы случайности, некогда символизировавшие непостижимость Божьего замысла, управляются законами. Эти законы тысячелетиями оставались скрытыми тем самым шумом, который они порождают. Благодаря наблюдению за игральными костями люди вырвали контроль над своим будущим из рук судьбы и превратили прежнее искусство принятия решений в поддающуюся количественной оценке науку. Или, во всяком случае, так они надеялись.
Часть II
Суть игры
4
Кригшпиль, наука войны
Игра – это начало знания[138].
ДЖОРДЖ ДОРСИ
Могущество этой военной технологии настолько не бросалось в глаза, что даже ее создатели не смогли осознать всего ее потенциала. Разработанная за столетия сотрудничества выдающихся деятелей естественных и гуманитарных дисциплин, она была доведена до совершенства отцом и сыном – Георгом Леопольдом фон Рейсвицем и Георгом Генрихом Рудольфом Иоганном фон Рейсвицем. В 1824 г. Рейсвиц-младший, будучи прусским офицером, беззаботно продемонстрировал их с отцом изобретение будущему царю России, которая была тогда союзником его страны. В течение следующих ста лет эта технология преобразит саму природу современной войны и изменит очертания мировой политики. В XIX в. она помогла сплотить давно враждовавшие немецкие государства в единую Германскую
