Реальность на кону: Как игры объясняют человеческую природу - Келли Клэнси
И все же эта интерпретация – отражение представлений экономистов о неустанном максимизаторе выгоды, Homo economicus, – не вполне соотносится с реальностью. Казино – сравнительно недавнее изобретение, как и высокие суммы выигрышей. Тысячелетиями в азартные игры играли на улицах и среди друзей. Без посредника, искажающего структуру выплат, игроки имели равные шансы на успех. Азартные игры, возможно, перераспределяли деньги между участниками или обеспечивали товарообмен, как это было в доколумбовой Америке, но в среднем все оставались при своих. Кроме того, если зависимость от азартных игр вызывается исключительно ожиданием выигрыша, почему мы не видим толп зависимых, преданно скармливающих монеты торговым автоматам? В отличие от игровых автоматов, торговые выдают вознаграждение с почти стопроцентной гарантией. Почему одно оказывается гораздо большей проблемой, чем другое?
Соблазнительность азартных игр объясняется не столько ошибочным ожиданием огромного выигрыша, сколько удовольствием от исследования неизвестного. Ранние психологи обнаружили, что случайность сама по себе является вознаграждением. Классические поведенческие исследования, проведенные Б. Ф. Скиннером в 1930-х гг., показали, что азарт характерен для животных во многом так же, как и для людей. В экспериментах Скиннера крысы учились нажимать на рычаг, чтобы получать вознаграждение в виде лакомства. Некоторых крыс награждали всякий раз, когда они нажимали на рычаг. Другие получали еду лишь время от времени, наподобие выплат игрового автомата. Скиннер обнаружил, что у крыс, получавших вознаграждение случайным образом, нажатие на рычаг превратилось в навязчивое поведение. Если выдача лакомства полностью прекращалась, крысы, получавшие случайное вознаграждение, продолжали нажимать на рычаг гораздо дольше, чем крысы, получавшие вознаграждение постоянно. Это справедливо для всех животных: они сильнее реагируют на неопределенное вознаграждение, чем на гарантированное, даже если средний ожидаемый выигрыш меньше. Нейробиолог Роберт Сапольски сформулировал это так: «"Может быть" вызывает зависимость сильнее, чем все остальное»[129].
Нейробиолог Вольфрам Шульц и его сотрудники обнаружили схожее явление, изучая активность дофаминовых нейронов. Они обучали приматов нажимать на рычаг после светового сигнала, чтобы получить вознаграждение в виде сока. В их первоначальном эксперименте дофаминовые нейроны обученных животных кратковременно активировались при вспышке света – это означало, что животные научились ассоциировать световой сигнал с вознаграждением. В модифицированном эксперименте исследователи научили животных ожидать вознаграждение лишь время от времени. В этом случае дофаминовые нейроны постепенно наращивали активность после вспышки света. Этот эффект был выражен сильнее всего, когда вознаграждение выдавалось в 50% случаев. Нарастание активности дофаминовых нейронов оказывалось менее заметным, если вероятность получения вознаграждения составляла 25 или 75%. Выброс дофамина максимален, когда исход наименее предсказуем. Поскольку выброс дофамина закрепляет предшествующее ему поведение, этот факт делает животных уязвимыми к развитию игромании. Исследования на людях показывают, что как у азартных игроков, так и у неиграющих людей выброс дофамина в большей степени коррелирует с непредсказуемостью стимула, чем с самим вознаграждением. Чем менее предсказуем исход, тем сильнее мотивация играть.
Психологи Патрик Ансельм и Майк Робинсон предположили, что непредсказуемые явления вызывают сильный дофаминовый отклик из-за того, что это помогает животным проявлять упорство перед лицом неудачи. Поиск пищи – навык, необходимый всем подвижным животным, и обычно считается, что он сыграл фундаментальную роль в эволюции мозга. Это занятие по природе своей сопряжено с риском неудачи, и мозг из-за этого особенно чувствителен в отношении непредсказуемости. В дикой природе вознаграждения обычно случайны и редки. Животные, которые легко сдаются, вряд ли выживут. Это объясняет парадоксальное на первый взгляд наблюдение, что патологические игроманы часто играют еще интенсивнее после серии проигрышей, то есть хорошо задокументированное явление, известное как «стремление отыграться»[130]. Дофаминовый отклик мотивирует незадачливого добытчика пищи продолжать свои попытки.
С этим связана и так называемая «дилемма разведки и эксплуатации». Добытчик пищи должен знать, когда продолжать использовать выигрышную стратегию, а когда отказаться от нее и искать что-то новое. Эволюция наделила наш разум влечением к неопределенности, чтобы помочь нам более тщательно картировать окружающую среду. Сама биология подталкивала людей к пониманию случайности и в конечном счете к изобретению теории вероятностей. Но отсюда следует и уязвимость перед лицом случайности: люди и животные с нарушениями дофаминовой системы хуже справляются с поиском пищи. Например, пациенты с шизофренией, страдающие нарушениями дофаминовой системы, отдают предпочтение разведке по сравнению с эксплуатацией[131]. Побочным эффектом препаратов, повышающих уровень дофамина, вроде тех, что используются при болезни Паркинсона, является игровая зависимость – склонность к чрезмерной разведке[132].
Удивление может служить стимулом к обучению, направляя внимание животного и обостряя его память[133]. Оно сигнализирует, что еще осталось нечто, требующее понимания. Этот механизм мог быть полезен на протяжении всей эволюции, побуждая животных исследовать новые стимулы и усваивать еще не выученные ассоциации. Новая информация ценна. Психологи обнаружили, что человеческий мозг реагирует на новую информацию так же, как на стандартные вознаграждения вроде еды или денег[134]. Знание само по себе награда. Действительно, многие патологические игроманы утверждают, что ими движет ощущение близости к раскрытию или пониманию закономерностей, управляющих их любимыми играми. Такие люди верят, что довели до совершенства или почти до совершенства некую «систему», добились глубинного понимания случайности. Эта иллюзия почти-понимания может приносить острое удовольствие. Игроки сообщают об эйфорических ощущениях в игровом трансе, а выигравшие часто сразу же используют полученную сумму, чтобы играть дольше[135]. Цель тут – не выиграть, а как можно дольше длить удовольствие от игры.
Неопределенность – важная составляющая того, что делает приятной любую игру. Гейм-дизайнер Грег Костикян заметил как-то, что взрослые обычно не играют в крестики-нолики, потому что уже знают выигрышные стратегии[136]. Маленькие дети, напротив, все еще любят эту игру, потому что пока не полностью исследовали ее исходы. Неопределенность лежит в основе удовольствия от рассказывания историй, занятий спортом и романтического ухаживания. Но она же представляет собой один из наших самых сильных страхов: быть застигнутым врасплох терактом, нелепой трагедией или предательством. Игры очищают и смягчают сферу неожиданного, позволяя нам безопасным образом исследовать неопределенность и наслаждаться ею.
Игры на удачу всегда исподволь присутствовали в нашей нейробиологии, ожидая первого человека, который свяжет внешнее вознаграждение с внутренней мотивацией к
