Реальность на кону: Как игры объясняют человеческую природу - Келли Клэнси
Размышляя о последних днях Западной Римской империи, Стейнмец заявлял: «Наконец, в ту эпоху, когда Константин покинул Рим, чтобы уже никогда не вернуться, к азартным играм пристрастился каждый житель этого города, вплоть до простолюдинов»[99]. Господство азартных игр в Европе никогда не ослабевало. Историки пишут о людях, ставивших на кон своих жен и детей, а также свои пальцы, брови и свободу, отдавая себя в рабство победителям. Некоторые играли даже на собственные жизни. Французский правовед начала XVIII в. Жан Барбейрак упоминал игрока, завещавшего свою кожу на перетяжку игорного стола, а скелет – на изготовление игральных костей. Барбейрак сокрушался по поводу власти азартных игр над соотечественниками:
Не знаю, существует ли другая страсть, которая оставляет меньше покоя и которую так трудно усмирить… Но страсть к игре не дает передышки; это враг, не знающий ни пощады, ни перемирия; это преследователь, яростный и неутомимый. Чем больше играешь, тем больше хочется играть; с игрой никогда не расстаются. Кости и карты трудно ненадолго оставить, чтобы удовлетворить естественные надобности; все время, пока он не играет, кажется игроку потерянным; его одолевает скука. Когда он делает что-то другое, кажется, будто азартная игра обрела право занимать все его мысли[100].
Эпоха Ренессанса получила свое название в честь «возрождения» разума; это было время, когда ученость и логика превозносились как высшие достижения человечества. В то же время культурная одержимость азартными играми грозила разорением высшим слоям общества. Многие христианские культуры считали игру в кости порочной, поскольку в Библии показаны римские солдаты, при помощи костей делившие одежду Иисуса, пока тот умирал на кресте. Но на азартные игры закрывали глаза во время карнавала – периода, когда власти не обращали внимания на обычно запретное поведение. В Венеции, на родине профессиональных казино, карнавал в итоге стал длиться шесть месяцев в году. Состояния представителей венецианской знати и так таяли из-за эпидемий и связанного с ними упадка торговли, а азартные игры ускорили этот процесс. Аристократы за несколько часов проигрывали состояния, скопленные многими поколениями, – возможно, тем легче, что они не были заработаны тяжким трудом. В конце концов город проголосовал за полный запрет азартных игр.
К тому времени, однако, казино распространились по всей Европе. Немецкие курорты, рекламировавшие свои целебные воды как панацею, одновременно служили и игорными притонами. Скучая из-за прописанного врачами покоя, богатые пациенты искали себе развлечений. Азартные игры пришлись как нельзя кстати. Русский писатель Федор Достоевский[101] несколько раз доводил себя на немецких курортах до полного разорения – этот опыт вдохновил его на создание романа «Игрок». Во Франции азартные игры – хотя технически и незаконные – были популярным развлечением во всех слоях общества и фактически обязательным занятием для представителей правящего класса. Кардинала Джулио Мазарини, первого министра короля Людовика XIV, обвиняли в том, что он насаждал в высших слоях общества азартные игры, чтобы держать знать в зависимости, – умы аристократов оставались таким образом удачно занятыми чем-то, кроме интриг. Растущие проигрыши также держали их в долгу перед королем. Современник писал: «Азартные игры вошли в моду к разорению многих знатных семейств: это также было весьма губительно для здоровья, ибо помимо различных бурных страстей, которые они возбуждали, за этим отвратительным развлечением проводились целые ночи»[102]. Вопиющие траты государственных финансов на азартные игры и предметы роскоши стали одной из многих причин Французской революции.
Однако азартные игры были проблемой не только для элиты. Политик XVIII в. Жан-Жозеф Дюсоль вспоминал, что «находил карты и кости во многих местах, где люди нуждались в хлебе»[103]. Крестьяне, по его словам, проигрывали весь свой урожай, а торговцы ставили на кон свои товары. Результатом такого положения дел, писал Стейнмец, стали неисчислимые социальные беды. «К моменту смерти Людовика XIV, – утверждал он, – три четверти французов не думали ни о чем, кроме азартных игр»[104].
Чтобы взять ситуацию под контроль и извлечь выгоду из этого безумия, Наполеон легализовал основные игорные клубы Франции и, обложив их налогами, создал огромный источник доходов для государства[105]. Безграничная очарованность человечества неопределенностью должна была стать неиссякаемым источником налоговых поступлений. Поскольку частные и государственные институты получали благодаря игрокам огромные прибыли, рано или поздно математики должны были начать рассматривать азартные игры как серьезную область исследований.
Учитывая, что азартные игры существовали еще до появления письменности, многие ученые задавались вопросом, почему математика вероятностей была открыта сравнительно недавно. Люди давно понимали, что составляет пространство всех исходов и что в его пределах можно считать вероятным или невероятным. В нескольких древних традициях имелись предпосылки для расчета вероятности: греческие и китайские гадательные руководства перечисляли все возможные исходы при бросании нескольких костей или стеблей тысячелистника, связывая их с предсказаниями судьбы. Почему же тогда математическое описание вероятности появилось лишь в эпоху Ренессанса? Одна из возможных причин, как предполагает физик Шмуэль Самбурский, – это давний концептуальный разрыв между идеями случайности и закона природы[106]. Древние, например, признавали, что звезды, столь предсказуемые в своем движении, следуют строгим математическим законам. Однако они считали, что земные события не имеют отношения к этой небесной причинности и подчиняются вместо того непостижимым прихотям капризных богов. Ни одно событие не казалось более беспорядочным, чем случайный бросок костей. Философ-стоик Хрисипп писал, что «игральные кости… не могут выпадать… то так, то этак без некоторой причины»[107][108]. В стоическом мировоззрении вселенная детерминирована, а случайность – это лишь форма неведения, непроницаемая для человеческого разума.
Самбурский называет еще один фактор, определивший позднее открытие теории вероятностей: древние любили философствовать, но у них была менее развита эмпирическая – то есть экспериментальная – традиция. Не случайно возникновение теории вероятностей совпало с расцветом экспериментальной науки в XVI и XVII вв. Потребовались данные и математические прозрения Кеплера, Галилея и Ньютона, чтобы показать: та же гравитация, что управляет небесными орбитами, управляет и траекториями повседневных земных объектов. Как выражалась статистик Флоренс Дэвид, хотя древние и имели огромный опыт азартных игр, их «склад ума не позволял строить теоретические гипотезы на основе
