Жестокая любовь - Ана Уэст
Может, мне вернуться?
Чёрт возьми, я и так слишком долго не виделся с Карой. Кто-нибудь другой сможет ответить.
Вернувшись в машину, я включаю печку, музыку и выезжаю на дорогу, прижимая коробочку к груди в знак молчаливого обещания.
Надеюсь, ей понравится.
Это начало нашего совместного пути к тому, чтобы стать настоящей семьёй. Конечно, после того, как Данте выяснит, кто стоит за рестораном. Когда я думаю об этом, в груди у меня поднимается тёплая волна при мысли о Феликсе. Данте и Сиена не считают его виновником, и чем больше я об этом думаю, тем меньше мне хочется, чтобы он был преступником. Эта мысль меня удивляет.
Хотя я и не хочу втягивать ещё одного демона в нашу войну, мир между тремя семьями крайне необходим.
Я хочу мира. Я хочу вернуться домой, любить свою жену и создать семью. Такое невозможно во время войны, а мы сражаемся уже слишком долго.
Конечно, моя семья заслуживает дом, и хотя этот конспиративный дом сослужил мне хорошую службу, он не мой. Он не наш, и я бы солгал, если бы сказал, что не думал о том, чтобы мы с Карой наконец-то поселились в своём жилье. При одной мысли об этом уголки моих губ приподнимаются в улыбке.
Пока я веду машину, в моих мыслях всплывает образ дома Сиены и Данте, я хочу что-то подобное. Место, которое я смогу назвать своим, для нас с Карой. Настоящий дом со столовой, о которой она всегда мечтала, большой спальней и садом. Большим садом, где наши дети смогут бегать и играть.
Дети. Хм, было бы здорово, если бы их было больше одного, даже с Сэмюэлем. Девочка и мальчик.
Сэмюэл. Его имя, как заноза, сидит у меня в голове, и я крепче сжимаю руль. Тьма Блэр втянула этого бедного ребёнка бог знает в какую передрягу. Сиена всё равно его найдёт, но я не могу решить, что для Блэр будет лучше – жить или умереть. Могу ли я действительно жить с ней, привязанной к Сэмюэлу, как пиявка, после всего, что она сделала?
Будет непросто объяснить всё это Каре.
Эта мысль не даёт мне покоя, когда я подъезжаю к дому и по привычке поднимаю голову, чтобы поприветствовать охранника, который обычно стоит у ворот.
Вот только его там нет.
Я смотрю на часы и вижу, что уже поздно.
Может, он на патрулировании?
Когда я подъезжаю к дому, становится тревожно очевидно, что ни один из охранников, которые стали неотъемлемой частью этого места, не на посту.
О нет.
Кара.
Хотя ничто не указывает на угрозу, у меня мурашки бегут по коже, а сердце уходит в пятки, когда я глушу двигатель. Открыв бардачок, я достаю спрятанный там маленький серебристый пистолет и рывком открываю дверь машины. Кровь бешено стучит в ушах, пока я бегу к дому, не в силах сосредоточиться ни на чём, кроме входной двери.
В доме темно, ни в одном окне не горит свет, как будто пропажи охранников было недостаточно. После всего, через что мы прошли, Кара бы дождалась меня.
Если только что-то не случилось. Если только её здесь нет, а у меня нет моего чёртова телефона.
Перепрыгивая через две ступеньки, я врезаюсь в парадную дверь, отчаянно пытаясь дотянуться до ручки и попасть внутрь. Ручка легко поддаётся, и дверь мгновенно открывается. Меня встречают темнота и тишина.
— Кара? Кара! — Зову я, вглядываясь в полутёмный коридор и поднимая пистолет на уровень груди.
Ни охраны. Ни Кары. Ни лучника света. Что за хрень!?
— Кара? — Снова зову я, делая шаг в дом. Затем ещё один. Как только я протягиваю руку к выключателю в прихожей, до моего слуха доносится звук дерева, скребущего по кафелю слева, в сторону гостиной, и каждый нерв в моём теле оживает, а по спине пробегает липкое тепло.
— Кара!
Два шага в сторону гостиной, и что-то твёрдое ударяет меня по затылку. Боль пронзает мой череп, острая и громкая, на несколько невероятных секунд, и знакомый крик врывается в мои мысли.
Кара – это моя последняя мысль, прежде чем меня окутывает тьма и я падаю на пол.
ГЛАВА 31
КИЛЛИАН
Меня будит ощущение тепла. Липкое и неприятное ощущение на виске. Тепло перерастает в нежную пульсацию в левом виске, и я не могу сдержать тихий стон, слетающий с моих губ.
Что… за…
Я медленно прихожу в себя, и через мгновение, слегка повернув голову, чувствую, как что-то щекочет мою щёку.
В коридоре нет ничего, что могло бы щекотать мою щёку.
Всё встаёт на место секундой позже, когда я оказываюсь лицом вниз на ковре в гостиной, и боль нарастает с каждой секундой, с которой я просыпаюсь. Кто-то ударил меня. На меня напали в моём собственном доме.
Кара!
Мысль о моей жене резко выводит меня из оцепенения, и я резко выпрямляюсь, о чём тут же жалею, когда у меня кружится голова и желудок сжимается от лёгкой тошноты. Гостиная больше не погружена во тьму, она освещена лампами, и когда пелена перед глазами рассеивается, я вижу первую аномалию – Кару.
Она сидит передо мной, в нескольких метрах, на одном из деревянных стульев из кабинета, которым мы никогда не пользуемся. Я приоткрываю губы, в груди вспыхивает гнев, я пытаюсь что-то сказать, но тут Блэр ловит мой взгляд. Она привязана рядом с моей женой и находится в таком же положении.
Только Блэр явно плакала несколько дней, судя по опухшему красному лицу и посиневшим губам. На ресницах Кары блестят слёзы, её глаза широко раскрыты от страха, и всё из-за чего? В моей гостиной несколько мужчин с автоматами. Это не мои мужчины. Её лодыжки привязаны к ножкам стула, а руки заведены за спину и, вероятно, тоже связаны, судя по напряжённым плечам и выступающей ключице. При виде неё, напуганной, но сильной, я вспоминаю, как она была в плену у русских.
Я поклялся, что такое больше никогда не повторится.
Я подвёл её.
— Что?.. — Слово застревает у меня в горле, вызывая резкий кашель, от которого в висках пульсирует боль. Я поднимаюсь на ноги и осторожно прикасаюсь кончиками пальцев к виску. Они становятся липкими и тёплыми, покрытыми чем-то
