Куплю тебя. Навсегда - Галина Валентиновна Чередий
— Сядь! — махнул рукой в сторону кресел в зале Волков, а сам развернулся и пошел по коридору в сторону противоположную той, куда отправлял меня.
Я не слишком торопилась подчиниться, наоборот, даже спустилась на несколько ступенек, обнаружив, что тут ограждение у лестницы всё же есть из идеально прозрачного стекла, но внизу раздались голоса, в одном из них я узнала водителя и дальше идти не отважилась. А попятившись и обернувшись, вздрогнула и покачнулась, снова нарвавшись на осязаемо-тяжелый взгляд хозяина дома.
— Список продуктов и номер квартиры. — сухо произнес он, протянув мне блокнот, золотую ручку и перевел взгляд на кресло, будто требуя ответа, какого черта я не там, где велено сидеть.
— Вы считаете это нормально, если вместо меня к нам домой заявиться кто-то незнакомый с продуктами?
— Ты сказала твои родные ждут еду. — отрезал Волков так, будто это все объясняло и нагнувшись чуть вперед, гаркнул вниз. — Кирилл! Поищи там в ее тряпках телефон!
— Не было его, когда я собирал! — громко ответили ему.
— Значит когда расчехляли тебя эти укурки выпал. Забей, новый куплю. Номер матери хоть помнишь? — само собой я помнила и кивнула, а он потыкал в экран своего дорогущего гаджета и сунул мне, приказав. — Набирай и объясни, что внезапно решила укатить с парнем своим на пару дней.
— С каким еще парнем? — опешила я.
— Лет тебе сколько?
— При чем тут…
— Сколько. Лет?! — опять он надавил голосом так, что не ответить было невозможно.
— Двадцать три.
— И нет парня, у которого ты ночуешь хоть иногда? — чуть скривился он пренебрежительно и окинул меня с головы до ног взглядом, от которого захотелось прикрыться.
— Это не ваше дело!
— Ты случаем не из этих…
— Каких?
— Да придолбнутых всяко-разных, мужененавистниц, лесбух и какие еще там сейчас понавылазили?
— Будь и так, кто вам право дал…
— Набирай! Нет парня, придумай про подружку. Мне пох.
— Я не вру маме.
— Ну да, конечно. — ухмыльнулся он.
— Можете не верить, но это так. У нас в семье не заведено обманывать и подводить друг друга. И я не представляю как мне объяснить свою неявку, чтобы не напугать еще больше. Было бы гораздо лучше, если бы вы меня отпустили домой.
— Достала! — рыкнул Волков, сцапал меня за руку, заставив выронить блокнот и ручку и потянул по коридору обратно, откуда сам только что пришел.
— Не надо! — перепугалась я и принялась упираться, но подсохшие носки скользили по гладкому полу, нисколько не позволяя препятствовать его действиям.
Молча Волков втолкнул меня в комнату, что оказалась просторной спальней в мрачноватых бордово-коричневых тонах и, развернув, поставил лицом к огромному зеркалу в темной раме.
— Ну? Хочешь в таком виде матери показаться? — громыхнул он над моей макушкой и, внезапно зафиксировав своей ручищей под грудью, притиснув намертво к себе спиной, обхватил пальцами второй руки подбородок, повернув голову слегка туда-сюда, чтобы получше рассмотрела рассечение на скуле, отеки от ударов на лице и разбитую треснувшую губу, опухший расквашенный нос, с размазанной под ним засохшей кровью и начавший уже заплывать правый глаз.
— Пустите! Мне больно! — забилась я в его захвате и он отпустил подбородок, но только для того, чтобы бесцеремонно задрать растянутый подол свитера, обнажая мои бедра в начавших проявляться синяках и длинных глубоких ссадинах.
— Это тоже хочешь перед матерью с больным сердцем засветить, а? Думаешь она потом сможет хоть когда-то спать спокойно? Или с ума не будет сходить, как только ты за дверь выходить будешь? В гроб раньше времени загнать хочешь?
— Прекратите! Я поняла! Я позвоню. Отпустите только.
Трепыхнулась раз, еще, но удерживающие тиски не разжимались. Волков замолчал, но не отпустил, как и не позволил одернуть свитер, продолжая удерживать его подол в своем кулачище. Я вскинула голову и внезапно нарвалась на его взгляд в зеркале. Как нарываются на нож, неожиданно налетев на него грудью. Сердце сжалось, страшно стало в сто раз сильнее, чем даже тогда, когда я отбивалась от насильников. Потому что в этом темном, пожирающем взгляде не было и намека на надежду спастись. Осознание было молниеносным — если этот зверь захочет взять все, что угодно, от него не отбиться. Он даже не заметит попыток, а то и вовсе их не допустит.
Приступ паники накрыл с головой, я замерла, боясь вздохнуть, а он все смотрел, неспешно проходясь взглядом от моего разукрашенного лица вниз, до самых ступней в замызганных белых носках.
И вдруг все прекратилось. Волков не просто отпустил — практически отпихнул от себя, тут же еще и отступая на шаг.
— Пиши пока! — приказал он хрипло и вышел из комнаты.
Глава 5
Матвей
Какая-то шизанутая херота со мной приключилась. Лиля эта — помятая, растрёпанная, в кровище, отеки и синяки проступают уже, короче видок у нее — швах. А схватил ее, прижал, чтобы в ум привести и опять хрень эта приключилась, как когда ее и впервые ошалевшую в комнате увидел. В груди за ребрами резануло , как заточкой кто ткнул и в паху потяжелело при этом. Эдакая чокнутая смесь жалости и похоти. Долбанутая совершенно. Бабу ты или оттрахать хочешь или сопли ей утираешь из жалости на грани брезгливости и раздражения. У меня до сих пор только так и бывало. А тут на тебе — все до кучи, да ещё и шибает так нешуточно, по-взрослому прямо, что стоял, в отражение пялился и не понимал несколько секунд почему не могу ее прямо тут и сейчас нагнуть и засадить.
Понадобилось определенное и немалое усилие над собой, чтобы осознать, что это же насилие, нахрен, будет. То самое, за попытку совершить которое п*здил скотов дружков сына и от него самого готов был отречься к чертовой матери. А сам…
У огрызков тех хоть оправдание было, что они бухие или угашенные были, я-то в трезвом уме и пока при памяти. А было мгновенье, что чуть не поддался. Делов ведь — толкнуть вперёд, чтобы руками упёрлась в зеркало, волосы загрести, чтобы не рванула никуда и потянуть, прогибая поудобнее. Задрать свитер этот, под которым на ней больше ничего и нет, дёрнуть ширинку и пристроиться.
Аж тряхнуло от паскудности и
