Прекрасная новая кукла - Кер Дуки
Её запах заполняет салон.
Печальные звуки, срывающиеся с её губ.
Её немые мысли, которые я почти слышу, почти чувствую на вкус.
Протягиваю руку, сжимаю её бедро поверх тонкой ткани платья, затем нахожу её ладонь. Она сжимает мои пальцы с такой силой, с такой отчаянной благодарностью, что член снова болезненно напрягается. Хочу, чтобы её рука была там, обхватывала, ласкала. Но пока хватит и этого.
«Ненавижу свою сестру, — вырывается у неё, голос сорванный, злой. — Она эгоистичная, тупая, стерва!»
«Давай, куколка. Выпусти всё наружу,» — поддакиваю я, подмигивая в полутьме.
Она отвечает робкой улыбкой — такой, которую показывает только мне. «Ей всегда было плевать, чего хочу я. А сегодня я хотела только одного — идеального ужина. С тобой.»
Подношу её руку к губам, целую каждый сустав, чувствуя под ними тонкие косточки. Как я могу иначе?
«Я дам тебе всё, что ты захочешь. И даже больше,» — роняю я, слегка прикусывая её костяшку, а затем смягчаю укус поцелуем. Кладу нашу сцепленную ладонь себе на колено. Она говорит о сестре, и её ненависть становится моей, раскалённой и острой. Ради её удовольствия я бы перерезал той стерве глотку у неё на глазах. Позволил бы ей упасть в хлюпающую лужу собственной крови, забрызгав эти блестящие туфельки, и мой член бы окаменел от её визга.
В своё время. Всё в своё время.
Сейчас главное — доставить Бетани домой. Туда, где её место. В безопасность, подальше от любопытных глаз, от стервозных сестёр, от таких ублюдков, как Диллон, сующий свой нос куда не следует.
Дорога тянется долго, и вскоре её дыхание выравнивается, голова склоняется к стеклу. Заснула. Бедняжка вымоталась. Ей нужен покой. Я рад, что она проспит остаток пути. Она не просыпается, даже когда я глушу двигатель во дворе безопасного дома. Лишь слабо всхлипывает, когда открываю её дверь и вынимаю её на руки, лёгкую, как перо. Целую в нос, и она снова обмякает, доверчиво прижавшись щекой к моей шее.
Справляюсь с дверью, заношу её внутрь. Я не забыл включить кондиционер — в комнате прохладно, и я боюсь, что ей холодно в этом тонком платье. Укладываю на кровать, и она наконец открывает глаза — мутные, невыспавшиеся. У неё урчит в животе, и я смеюсь — низко, по-хозяйски.
«Полежи. Я приготовлю тебе поесть.»
Она хмурится. «Я приготовила для тебя ужин… Самый лучший. И все... все пропало...»
Сажусь на край, прикасаюсь ладонью к её щеке. «Завтра куплю все ингредиенты. Повторим. Обещаю. А сейчас — отдых.»
Она кивает, и в её глазах появляется тот самый, знакомый блеск — тот же, что был после наших ночных разговоров, после шёпота в трубку. Член дёргается, но я отвожу руку. Сначала нужно накормить мою куколку.
На кухне обнаруживаю, что Таннер забил холодильник до отказа — всем, что я люблю. Одобряю. Отмечу это позже. Я не шеф-повар, но справляюсь: яичница-болтунья, картофельные драники, яблочное пюре. Наливаю молока в высокий стакан — почти через край. Надеюсь, мне никогда не придётся заставлять её голодать. Морить. Ломать.
Нет, это же Бетани. Она не побежит. Не захочет.
Беги. Беги. Беги. Но она захочет остаться.
Моя. Моя. Моя.
Нахожу на полке поднос, раскладываю еду. Чего-то не хватает. Взгляд падает на вазу с чёрными розами — мерзкий, театральный подарок Таннера к моему возвращению. Подхожу, выдёргиваю самую крупную, не обращая внимания на шипы, впивающиеся в ладонь. Боль острая, чистая. Я улыбаюсь.
Ради неё. Всё ради неё.
Кладу цветок на край подноса, несу обратно. Она уже сидит на кровати, с важным видом вытирая остатки макияжа крошечным зеркальцем. Увидев меня, озаряется улыбкой. А заметив розу, замирает.
«О, спасибо,» — пищит она, и щёки розовеют. — «Это так мило.»
Сажусь рядом, беру её руку. Она вздрагивает, почувствовав на своей коже липкую влагу.
«У тебя кровь,» — хрипит она, широко раскрыв глаза. Подносит мою ладонь к губам, целует разодранную кожу, и я заворожённо наблюдаю, как её пухлые губы окрашиваются в тёмно-алый. Хочу измазать её всю этой кровью, а потом трахать, пока она не перестанет дышать.
«Ничего,» — мой голос звучит чужим, налитым желанием хрипом. Она хмурится, когда я высвобождаю руку и беру ложку. Зачёрпываю яичницу. Киваю на неё.
«Открой рот, куколка.»
Её окровавленные губы послушно приоткрываются. Она, блядь, идеальна. Она, блядь, моя. Кладу ей в рот ложку. Затем — драник. Мы не отрываем друг от друга глаз.
«Хочу пить,» — выдыхает она, и я подношу стакан к её губам. Она пьёт жадно, и тонкая струйка молока стекает из уголка рта, повисает на подбородке. Наклоняюсь, слизываю её, как котёнок. Она протягивает мне стакан, и в её взгляде вспыхивает знакомый, жаждущий огонь.
Ставлю стакан, начинаю кормить её яблочным пюре. Капля падает на едва заметную выпуклость груди над вырезом платья. Я швыряю ложку обратно на поднос, провожу ладонями по её рёбрам, чувствую, как она замирает, дыхание перехватывает.
Она возбуждена. Так чертовски возбуждена. Будто я — исполнение всех её грёз.
Я чувствую, как её сердце колотится в унисон с моим. Её потребность, её желание быть здесь — неодолимы.
Слизываю сладкую каплю с её кожи, но, почувствовав её вкус, уже не могу остановиться. Целую, сосу, впиваюсь губами в нежную плоть, пока из её горла не вырывается долгий, умоляющий стон.
«Всё ещё голодна?»
«Н-нет,» — быстро отвечает она, и я отрываюсь, одаривая её тлеющей, обещающей ухмылкой.
«Устраивайся удобнее. Я вернусь через минуту.»
Забираю поднос, иду на кухню. Мои движения точны, решительны. Ставлю грязную посуду в раковину, нахожу в ящике верёвку — прочную, гибкую, которую Таннер купил, видимо, предвидя всё. Возвращаюсь. Она уже сняла туфли, стоит у кровати и теребит край гольфа.
«Оставь,» — приказываю я, бросая верёвку к своим ногам.
Её щёки пылают, но она послушно кивает. «Что теперь?»
Подхожу вплотную, любуюсь, как её белое платье украшено сбоку тёмным пятном моей крови — моей печатью. «Сними трусики.»
Она отводит взгляд, и в её карих глазах мелькает застенчивость. Моя скромная куколка. Но послушная. Руки скользят под подол. Я опускаюсь перед ней на колени, останавливаю её. Беру
