Усни со мной - Алина Элис
Но есть день, когда я не могу сдержать пульс с самого утра — четверг. Их было уже шестнадцать. Сегодня — семнадцатый.
Я стараюсь заниматься рутиной, но пальцы мелко дрожат, когда я нарезаю свежайший сыр, купленный вчера на рынке. Травяной чай кажется неприятно приторным, а горло как будто охватывает обручем, который не даёт мне проглотить ни крошки.
Всё тело звенит от надежды, от макушки до кончиков пальцев. Я вспоминаю его четкий профиль, его движения, тёплые губы, на прощание коснувшиеся моих. То, как он говорил, то, как он держал меня в своих сильных руках. И каждое движение, каждый мой шаг по улице Пьерра дела Франческа к кафе «Форно» — напитан надеждой.
И уже шестнадцать раз моё сердце разбивалось на тысячи мелких осколков, когда, досидев в кафе до самого закрытия, я понимала, что ещё один четверг прошёл, а мой мужчина по-прежнему не со мной.
Сегодня надежда снова не даёт мне есть, пить, дышать. Я с трудом дожидаюсь вечера, и как только часы пробивают четыре, выхожу. До кафе идти всего пятнадцать минут, но я специально растягиваю дорогу. Душу в себе мысль «а вдруг сегодня?» — потому что если поверю в это, то разочарование станет совершенно невыносимым.
Кафе «Форно» — традиционное итальянское место, с большим выбором пасты и ризотто, и фирменным тирамису. Наверняка всё очень вкусное, но мне ни разу не удалось заставить себя проглотить даже крошку. Я даже не знаю, что думают официанты — но они ни разу не спросили, что не так, хотя уже очевидно узнают меня и кивают. Сегодня я хочу нарушить традицию и всё-таки попробовать их фирменные равиоли — просто чтобы поменять порядок вещей. Вдруг это принесет мне удачу, и семнадцатый раз станет счастливым?
«Ева, ты опять надеешься», — одёргиваю я себя. Надо думать не о себе, а о ребёнке. А ему такие волнения точно не на пользу.
На часах уже почти пять, и я ускоряюсь — идти осталось совсем чуть-чуть. Я прохожу уже знакомый магазинчик с открытками, потом — маленькую кофейню. И... нерешительно останавливаюсь.
Окна кафе задёрнуты, внутри — темно, а перед центральным входом двое парней на стремянках снимают буквы вывески. «Ф» и «О» уже сняты, осталось только последние три.
Сердце падает куда-то в пропасть.
— Синьора, вам плохо? Синьора, почему вы плачете? — на ломаном английском обращается ко мне паренёк, опустив очередную букву на пол.
Я только сейчас понимаю, что щёки совсем мокрые от слёз. Не в состоянии вспомнить ни слова, я просто отчаянно мотаю головой. Парень нерешительно отходит обратно. Грудь заполняет чугунная, ледяная тяжесть, которая выдавливает последнюю надежду.
Оседаю на лавочку и прячу лицо в руки, уже не сдерживая плача. Со слезами из меня по капле уходят последние мечты, наивная вера в то, что у нашей истории будет хороший конец.
Уже — не будет. Закрытое кафе — это символ, который наотмашь бьёт меня по лицу. Почти четыре месяца. Шестнадцать недель. Сто двенадцать дней. За это время он бы точно дал о себе знать, если... если бы только был жив.
Пора принять эту реальность. Но я никак не могу остановиться — слёзы льются бесконечными потоками, затекают на шею, мочат воротник тонкой блузы.
Я вздрагиваю, когда ощущаю тёплое касание на запястье — и поворачиваю голову.
А в следующую секунду задыхаюсь, потому что знакомые сильные, жёсткие ладони обхватывают моё лицо, а тёплые губы осыпают поцелуями лоб, веки, щёки — будто заново собирают меня из осколков.
Я не могу говорить, дышать, и только вцепляюсь беспомощно в родные плечи, и прижимаюсь, так, чтобы вся моя боль и дрожь растворилась, впиталась в его сильное тело.
Адам как будто понимает меня без слов — обнимает, впечатывает в себя, что-то неразборчиво шепчет мне прямо в макушку.
Я провожу руками по шее, чувствую новые, незнакомые шрамы — паутиной пробегающие от затылка вниз, выпуклые, с чуть заметными утолщениями, уходящие вниз под рубашку. В животе на секунду тянет холодом — нет, я даже не хочу знать, что он пережил. Мне достаточно знать то, что он здесь, со мной, живой, тёплый и сильный.
Отстраняюсь, совсем чуть-чуть — только чтобы взглянуть в чёрные, бездонные глаза. И этот взгляд растворяет всё — мою боль, страдание, терпеливое ожидание. Адам будто читает каждую эмоцию, что жила во мне все эти недели. Его пальцы вцепляются в мою талию, мягким рывком прижимают к себе, как будто боится, что исчезну.
Не находя другого способа сказать, я беру его ладонь и кладу себе на живот. Адам внезапно замирает. Живот пока такой маленький, что целиком помещается в его широкую ладонь. И... я чувствую первое шевеление! Нежное, как будто бабочка коснулась крылом.
— Он пошевелился... — шепчу я ошарашенно. — В первый раз.
Я понимаю, что можно ничего не говорить — Адам уже всё правильно понял.
— Он? — хриплый голос срывается.
— Я... не знаю. Решила не узнавать пол, — я хочу объяснить, но не успеваю.
Адам целует меня. Нежно, но жадно. Не спрашивая. Язык врывается в мой рот — напористо, горячо, будто в нём вся страсть и тоска этих дней разлуки. Его ладонь скользит вверх по моей спине, под ткань, тёплая, тяжёлая, будто хочет убедиться — я здесь, настоящая. А вторая — зарывается в волосы и чуть тянет назад, обнажая шею. Он прикусывает её основание, и моё тело дрожит — всё слишком остро, слишком близко, слишком «наконец».
Я цепляюсь за своего мужчину пальцами, ногтями, дыханием, всем, что у меня есть. И когда он снова смотрит на меня, я понимаю — мы смогли.
И если бы мне надо было снова пройти вместе с ним через всё, что случилось, я бы сделала это не задумываясь.
ЭПИЛОГ
Ева
— Suo marito sarà presente al parto*? — улыбчивая итальянка в форме мятного цвета заполняет карточку.
Я беспомощно поворачиваюсь к Адаму. Мой итальянский стал лучше, но сейчас акушерка говорит так быстро, что я не понимаю вопроса.
— Что она спрашивает?
На лице Адама на долю секунды отражается сомнение — и если бы я не знала так хорошо каждую чёрточку своего мужчины, каждую его реакцию, я бы и не заметила колебаний. Положив мне руку на колено, он быстро отвечает акушерке:
— Si, certo**.
Наклоняется ближе, обдавая
