В разводе. У него вторая семья - Тая Шелест

Негоже копить обиды, они не проходят просто так, дают болезни, как у меня вот... Я всю жизнь копила обиду на вашего отца. Люблю его безумно и простить ему не могу, что он угробил свою жизнь... ну что теперь? Тут главное выбрать, с чем ты хочешь жить дальше - со своей обидой, или отпустить ее на все четыре стороны и выбрать просто жить и любить. Своего человека найти непросто, а если уж нашел, то никак нельзя отпускать, родные... хорошие мои милые детки. Спасибо, что пришли. Мне очень приятно, что не забываете.

Она зевает в ладошку, привыкла жить по расписанию. Мы как раз успели к концу ее прогулки. Дальше отдых, мама быстро устаёт.

Мы провожаем ее в палату под руки, и женщина светится от счастья. Мне даже немного больно на нее смотреть. Такая радостная, такая любящая. Как будто отпустила от себя все тревоги и решила просто жить, последовала собственному совету.

Жить без ненужных мыслей и тревог. К чему они теперь, когда времени на них совсем не осталось? Его просто жалко тратить на такую дрянь, как плохие мысли. И потому мама улыбается всему - фонтану, золотым листьям, своей полюбившейся медсестре Оксане, о которой она знает уже всё.

Какое-то время сидим с мамой в ожидании, когда она заснет. И женщина засыпает с улыбкой на губах.

Когда выходим из клиники, я буквально чувствую, как на душе становится легче. Такой контраст между мамой сегодняшней и мамой тогдашней, когда она думала, что обречена. Что ее могут спасти только нереальные деньги, которых у нее нет.

И я знаю, кого благодарить за эту перемену.

Садимся в машину Елисея, чтобы ехать к отцу.

— Спасибо, — говорю ему искренне и тихо, — за заботу.

Он только коротко мотает головой.

— Я не заслуживаю благодарности.

Мотор урчит, и машина срывается с места. Через двадцать минут мы у отца. Тот выглядит бодрячком, кашеварит. Встречает нас у порога в своем кухонном фартуке с рисунком кота.

— А я сегодня у любимой был, цветов ей отнес! — хвастает.

Улыбаюсь. Да, я видела тюльпаны на ее тумбе. Красивые нежно-розовые.

— Каждый день к ней хожу, скорее бы уже выписали. Плохо без нее одному. Буженину будете? — спрашивает, жестом приглашая в квартиру. — Я запёк...

— Мы недавно завтракали, пап, в другой раз. Вот тебе пирожков, — протягиваю папину часть гостинцев.

И все же он уламывает нас на чай. Выкладывает на блюдо мои пирожки, режет на толстые ломтики свою фирменную буженину, достает домашнюю горчицу и хлеб из хлебопечки.

— Теперь я знаю, в кого Аля так потрясающе готовит, — хмыкает Елисей.

— Да у нас вся семья талантливая, — кивает папа деловито, подвигая ему горчицу, — и у вас не хуже. Хорошо, что вы помирились, молодцы. Мы с матерью на свадьбе еще вашей поняли, что вы друг без друга не сможете. Как смотрели друг на друга тогда, так и смотрите до сих пор, и развод вам не помеха, — смеется.

Ах, если бы ты только знал, папа...

Улыбаюсь слабо, не чувствуя вкуса фирменной буженины.

— У нас с матерью тоже были разногласия, — продолжает родитель со вздохом, — ну а у кого их нет, скажи? Никто не святой, все со своими тараканами... я так своей любимой и вовсе пол жизни испортил. Да только понял это совсем недавно в больнице, когда чуть коньки не отбросил. Подумал: и что, неужели моя любимая запомнит меня вот таким? Немощным, жалким, отвратительным алкашом? Ну уж нет, всё, ребятки, баста! Пускай вспоминает, каково это, быть замужем за настоящим мужиком! На руках ее носить буду! Вот как из больницы выпишут, так домой на руках и понесу красавицу мою! Не пью я больше, дорогие мои, понятно! Хоть сколько мне осталось, ни капли в рот не возьму! Всё повыкидывал из заначек, ничего не осталось! Всё ради неё!

Мы уходим от папы через час. Задумчивые, молчаливые, сытые. Буженина зашла на ура несмотря даже на то, что есть совсем не хотелось.

Елисей открывает для меня дверцу машины.

— Чудесные родители у тебя, Аля. Такие светлые оба. Понимаю теперь, в кого ты такая. И в кого я...

Он мрачно усаживается на водительское место.

— Ну хватит, — вздыхаю, не готовая выслушивать очередной раунд самобичевания, — поехали домой.

Мужчина кивает, заводит мотор, и вдруг оборачивается ко мне.

— Аль... а хочешь на Лазурный берег? Мне девчонки сказали, что ты мечтала. Но ты ведь не скажешь никогда, скромная слишком... это Марина никогда ничего не стеснялась. Поедешь?

— С тобой?

Он улыбается с тоской в глазах.

— Зачем со мной? К чему я тебе теперь? Но одну не отпущу, сопровождение будет. Поедешь?

45

— Ты знаешь, — произношу задумчиво, — одной мне этот Лазурный берег не нужен. И теперь уже давно не актуально. Помнишь, как мы ездили повсюду вместе? Как девчонкам нравилось на оленьем острове в Японии, на сафари со слонами в Африке, на Мальдивах? И дело было совсем не в том, где мы, а в том, что мы испытываем эти эмоции и делимся ими с близкими, Елисей. Тогда мы были по-настоящему счастливы, без притворства и двойного дна. Так что нет, не поеду. Это будет пародией на прежнюю жизнь, и только...

— А если...— он сжимает руль, — все вместе? Как раньше? Возьмем девчонок...

Улыбаюсь слабо, качая головой.

— Нет, спасибо, мне не хочется ничего. Мне сейчас очень хорошо, Лесь, правда. Я сама по себе в своем домике, самодостаточна и свободна. Дети наконец занялись своей жизнью, и все наконец наладилось. У меня больше нет тревог, кроме здоровья родителей. Я даже чувствую себя так же, как и до потери почек, ничуть не хуже, правда. Всё у меня прекрасно, и не требует улучшений.

— Как ты меня назвала?

Ах, да... давненько я не вспоминала этого маленького прозвища. Лесь. Такое мягкое и домашнее. Такое далёкое, что-то из прошлого, где не было всех этих трагедий и драм.

— Лесь.

— Спасибо, — улыбается, — как будто в прошлое вернулся.

— Так глупо, правда? Потерявши плакать.

Он кивает и заводит мотор.

— Более чем, Аля, более чем... но я не знаю, как жить дальше. Думал, что научусь, но нет. Я не вывожу своей новой действительности.