Пари на брак - Оливия Хейл

Я никогда не умела хорошо справляться с чувством ловушки.

Я — беглец. И сейчас я хочу бежать, стоя здесь рядом с Рафаэлем Монклером в идеально сидящем костюме, который тихо разговаривает со своим юристом и тем мужчиной со шрамом на брови.

Все это заняло меньше пяти минут. «Mather & Wilde» больше не принадлежит моему дяде. Мой юрист уведомит его о передаче акций позже сегодня, и компания в безопасности.

Я поправляю шелковый узел на шее. Дышать тяжело. Я ненавижу, когда такое случается. Оставаться наедине со своими чувствами — самое не любимое мое занятие в мире. Именно поэтому я так усердно работаю, чтобы никогда не останавливаться. Почему я притворяюсь уверенной на каждом шагу. Иногда мне даже удается обмануть себя.

Надеюсь, мои родители поняли бы, зачем я это сделала, будь они сейчас здесь. Они любили компанию так же сильно, как и я, до несчастного случая. А после их похорон компания стала моим домом.

Раф все еще разговаривает со своим другом. Он не представил меня, и, судя по их тихим, быстрым тонам, это не обязательно приятная беседа.

Потрясающе.

К нам подходит молодой человек. В одной руке он держит профессиональную камеру, на нем слишком большой пиджак и кривая улыбка.

— Привет, — обращается он ко мне. — Готов, как только вы оба будете.

Это дополнение было частью переговоров. О нашей свадьбе должна была выйти статья в «The New York Globe». Целая страница с несколькими фотографиями и заметкой о тихой, камерной церемонии. Слава Богу, они не прислали еще и репортера, который мог бы сообщить, насколько все это походило на поле боя.

— Мы готовы, — говорю я ему и поворачиваюсь к Рафу. — Начнем?

Его друг смотрит на меня глазами, в которых я не могу ничего разобрать. Он кажется мне знакомым, как-то так. Такое лицо, которое я, вероятно, раньше видела в медиа.

Раф кивает.

— Давайте покончим с этим.

Мы идем за фотографом из маленькой комнаты по длинному коридору. Он оборачивается к нам через плечо.

— Поздравляю!

— Спасибо, — говорю я.

Улыбка фотографа не ослабевает.

— В заявке было указано, что вы хотели бы несколько снимков в атриуме здания суда и на ступенях. Давайте начнем здесь, у больших дверей…

Мы с Рафом молча стоим рядом.

Улыбка фотографа исчезает, и он опускает камеру.

— Эм… Может, встанете поближе друг к другу?

Вздох Рафа настолько тихий, что, кажется, слышу его только я. Но он делает шаг ближе и кладет руку мне на поясницу. Она лежит там — теплый, давящий груз. Это самое неудобное прикосновение, которое я когда-либо ощущала.

— Всего несколько минут, — бормочет он мне на ухо. Интересно, чувствует ли он мое отвращение.

Надеюсь, что да.

Я натягиваю улыбку на лицо и смотрю прямо в камеру. Фотограф делает несколько новых снимков, а кто-то, проходящий вдали, кричит: «Поздравляю!»

— Прекрасно, — лжет фотограф. — Давайте перейдем к ступеням и сделаем несколько более динамичных кадров. Было бы здорово увидеть, как вы смеетесь, улыбаетесь. Может, выпьете шампанского вместе. Запечатлим это счастье! — он поворачивается и направляется к дверям.

— Убейте меня сейчас, — бормочу я себе под нос.

Раф тихо, мрачно усмехается. Это самая яркая эмоция, которую я видела у него с тех пор, как его выражение изменилось при моем появлении в здании суда.

По крайней мере, он не злорадствует.

Он мог бы делать это, но, возможно, я бы ударила его, если бы он попробовал.

— Я подумывал об этом, — говорит он. — Теперь, когда акции у меня. Но я не люблю беспорядок.

Я бросаю на него взгляд.

— Забавно.

— Комплимент, Уайлд? Спасибо.

— Мы не будем целоваться для камеры, — говорю я ему. Внутри у меня все затянуто в тугой узел, и голос звучит резко. Его руки на моей спине было достаточно. Стоять здесь с ним, позируя, вызывает воспоминания, в которые я не хочу погружаться. Приходилось играть во всех тех теннисных турнирах после смерти родителей, чтобы не потерять стипендию. Позировать рядом с тренером, широко улыбаясь, желая сбежать от зияющей пустоты внутри. Я унаследовала акции компании… а не горы наличных. Голос Рафа становится тише.

— И не на камеру тоже.

Я закатываю глаза.

— Как будто я бы вообще тебе позволила.

Фотограф останавливает нас на середине лестницы, под теплым летним нью-йоркским небом. Он машет нам рукой вперед.

— Встаньте вот тут, оба. Да, именно так. Миссис Монклер, не могли бы вы немного развернуться к вашему новому мужу?

— Я пока еще Уайлд, — поправляю я его.

Фотограф быстро кивает и поднимает камеру.

— Извините, виноват. Придвиньтесь ближе, пожалуйста… Посмотрите друг на друга.

— Отлично. Потому что это всего лишь договоренность, — говорит Раф. Его рука снова на моей талии, а лицо близко к моему. — И не постоянная.

— В этом мы солидарны, — я улыбаюсь ему, словно безумно влюблена. — Это ты загнал нас в этот угол.

— Покупая акции, которые твоему дяде пришлось выставить на рынок? Едва ли, — бормочет он. С такого близкого расстояния я улавливаю легкий шлейф его одеколона. Мои руки безвольно висят по бокам. Мне нужно что-то с ними сделать. Но прикоснуться к нему…?

— Ты делал это под чужим именем.

— Это было законно.

— Серая зона, — говорю я.

— А ты предала своего единственного живого родственника ради шанса получить совладение компанией, — парирует он. — Моральные уроки от тебя не принимаются.

Фотограф покашливает.

— Эм, ребята? Может, вы могли бы выглядеть чуть более… счастливыми?

Уголок губ Рафа изгибается.

— Ты сможешь, Уайлд? Сможешь выглядеть счастливой от того, что я твой муж? — его рука все еще лежит на моей талии. Ее тепло проникает сквозь тонкий шелк моего платья цвета слоновой кости.

— Я не настолько хорошая актриса, — отвечаю я ему сладким голосом.

— Попробуй. Это часть сделки, и тобою же запрошенная, — он бросает взгляд на дюймы, разделяющие наши тела. — Ты могла бы попробовать прикоснуться ко мне.

— Мечтай.

— Может, тебе и хочется простоять здесь еще двадцать минут, чтобы получить приличный кадр, но это мое время ты тратишь, — говорит он. — Положи руки мне на грудь. На плечо.

Я прикладываю ладони к его груди, к дорогой ткани пиджака, и не отвожу взгляда от его глаз. Они раздражающе глубокого зеленого цвета. Было бы гораздо проще, если бы он, будучи безжалостным, эгоистичным и жаждущим власти, не был вдобавок еще и красив.

— Доволен? — спрашиваю я его.

— В восторге. А теперь улыбнись для меня, Уайлд, и мы сможем закончить.

Я смотрю в его глаза и медленно, сладко улыбаюсь.