Прекрасная новая кукла - Кер Дуки
Но кое-что родилось из пепла после его смерти.
Кое-что нашло своё продолжение.
Я нажимаю на кнопку, которая переносит меня в центр этого созданного мной мира. Сегодня всё будет иначе. Я не буду просто молчаливой картинкой или набором статичных снимков для тех, кто наблюдает.
«Приве-ет, — пискляво произношу я, голосом нежным и детским, нарочито тонким. — Кто хочет спеть мне песенку на ночь?» Я надуваю губы, пока на экране мелькают сотни комментариев, имена пользователей несутся таким водопадом, что невозможно уследить. «Никто… — лгу я, прикусывая нижнюю губу, делая вид, что мне больно. — Тогда, наверное, мне придётся спеть для себя самой».
Личное окно сообщений загорается вспышками — количество приватных сообщений увеличивается вчетверо за считанные секунды. Иногда, в особенно одинокие ночи, я захожу в это приложение и читаю их все — эти взволнованные, порою грязные и извращённые, а порою слащаво-отеческие послания. Все они, в сущности, об одном: все они обещают заботиться обо мне.
Я делаю глубокий вдох и начинаю, голосом колыбельной, медленно раскачиваясь на стуле:
«У мисс Полли была кукла, кукла была больна, больна, больна...
Позвала она доктора побыстрей, быстрей, быстрей.
Доктор пришёл с сумкой и в шляпе,
Постучал в дверь: «Тук-тук-тук».
Взглянул на куклу, головой покачал,
И сказал: «Мисс Полли, уложите её в кровать!»
И выписал рецепт: «Пилюля, пилюля, пилюля».
«Я вернусь утром, вернусь, вернусь, вернусь...»
Тишина в комнате после последней ноты была громче любого шума. Я не двигалась, глядя в чёрный глазок камеры, чувствуя, как тысячи невидимых вздохов смешиваются с моими собственными.
ГЛАВА ПЯТАЯ
САМОЕ ПОСЛЕДНЕЕ
БЕННИ
Я не могу оторвать взгляд от экрана, зачарованный, парализованный этой неожиданной картиной. Таннер скрылся в городских сумерках, пообещав вернуться к ужину, и эта внезапная щель в его всевидящем присутствии позволила мне ускользнуть, погрузиться в наблюдение — бесшумное, полное, как погружение на дно тёмного океана.
Прелестная куколка.
Мысль о том, чтобы навестить Бетани, полыхнула во мне болезненным жаром, но Таннер, когда он уделяет тебе своё внимание, требует безраздельной отдачи, и бросить его ради собственных нужд — всё равно что попытаться вырвать собственную тень и убежать с нею. После того как мы закончили с Диной — после той сладкой, липкой мешанины из плоти, стона и небытия, после того как выпили виски, грубого и обжигающего, — мы говорили о сестре. Преследовать её, втянуть в машину, взять силой прямо сегодня — такого в моих планах не было. Пока нет.
И раз уж я лишён возможности быть с ней, я могу позволить себе роскошь навестить мою новую любимицу. Свежую куколку, что расцвела на просторах сети. Зайдя на её уголок, я обнаружил, что она ведёт трансляцию, и это было подарком, сладким и щедрым, будто она ждала именно меня.
Я наблюдаю за её губами — пухлыми, тщательно выписанными малиновым цветом, идеальными в своей искусственности. Она не смотрит прямо в объектив, и это сводит с ума — мне хочется протянуть руку сквозь холод стекла, приподнять её подбородок, заставить её устремить этот смущённый, потупленный взгляд прямо в мою душу. Она совершенна. Её бледность, та фарфоровая, почти лунная бледность, так яростно контрастирует с розовым румянцем на щеках и алым цветом губ, что кажется вызовом самой природе. Рыжие волосы, спадающие с её головы, выглядят чужими, жёсткими — очевидная фальшь, которую нужно будет устранить. Её губы приоткрываются, и она начинает шептать слова, и от них у меня перехватывает дыхание где-то глубоко в горле.
Бьётся моё сердце.
Трепещет моя душа.
Её голос — тонкий, словно фарфоровый колокольчик, — поёт для тех закоулков моей тёмной души, о существовании которых я и сам не подозревал. Она берёт ужасающие воспоминания о моей матери, те самые, что пропитаны запахом пыли, лака и тихого безумия, и превращает их в нечто умиротворяющее, в колыбельную. Её нежные слова омывают меня, как первый тёплый летний дождь, смывая копоть и прах, но оставляя под кожей странное, щемящее жжение.
Это не может быть правдой.
Эта песня.
Она.
Я слежу за движением её губ, и моя грудь тяжело вздымается, будто в ней не хватает воздуха.
Эта прелестная новенькая куколка могла бы часами сосать мой член, и мне бы никогда не наскучило наблюдать, как её пухлые, накрашенные губы краснеют и опухают от трения, как на них ложится влажный блеск. Она могла бы сидеть у меня на коленях, невинно напевая эту самую песенку, пока мои пальцы медленно, исследовательски запускались бы под хлопок её простых трусиков — именно такие я бы и велел ей носить.
Я только что вышел из душа, и полотенце на бёдрах — единственная преграда. А теперь, глядя на эту новенькую куклу на экране, мой член требует внимания с настойчивостью отдельного существа. Он дёргается, пульсирует под тканью, полный ярости и нетерпения. Он высовывается из-под края полотенца, как питон, затаившийся в тростниках, готовый к броску, к тому, чтобы сжать и поглотить.
Красотка на экране что-то упоминает о докторе, о том, что она хорошая девочка и должна лечь в постель. У меня снова перехватывает дыхание, когда она забирается на кровать, поворачиваясь спиной к камере. Длинные рыжие пряди волнами ниспадают на её спину, почти касаясь начала ягодиц — этих округлостей, обещаний под тканью платья. Когда она начинает ползти к изголовью, к подушкам, я вижу полоску кремовой кожи между подолом её платья и верхним краем гольфов — мимолётный намёк, более соблазнительный, чем любая нагота.
«Интересно, когда же доктор придёт и сделает меня снова здоровой», — размышляет она вслух, и голос её звенит наивностью. Наклоняясь вперёд, чтобы взбить подушки, она приподнимается, и платье задирается, обнажая на миг белые кружевные трусики — те самые, что я представлял.
Тук.
Тук.
Тук.
«Трахни меня», — вырывается у меня низкий, хриплый рык.
Мой член оказывается в кулаке, и я начинаю
