Щенок - Крис Ножи
Уже в клубе настроение «взять мальчика» улетучивается вместе с алкогольными парами из коктейля Оли. На столе залита пивом тарелка к пенному: чипсы со вкусом малосольных огурчиков, кириешки, сыр-косичка. Музыка басит в костях, вместо «Рефлекс» играет непонятный клубняк, под который и не танцуется даже, а Оля вообще накидалась и висит на бывшем. Она даже за столик его позвала, чтобы не бросать Дану, только вот они каждые десять минут отлучаются в туалет, чтобы Оля поправила помаду — и возвращается Оля всегда с размазанными губами и сальным взглядом. Красавчик, который клеился в начале вечера и терся бедрами сзади, исчез, будто и не было, и Дана сидит, грустно подперев щеку кулачком. Нольпятка «Эссы» с ананасом и грейпфрутом давно выветрилась, и оставлять в прихожей ключи от «Пежо» теперь кажется плохим решением.
С каждым часом толпа становится все пьянее, и Дана только удивляется, как парни липнут ко всем, кроме нее, — но с каждым часом удивляется все приятнее. Нет, они пытаются, подходят, дышат перегаром, потом отходят к бару — и, возвращаясь, проплывают мимо столика, бросая на Дану какие-то испуганные взгляды. И ладно. И к лучшему! Оказывается, быть хищной самкой хорошо дома у зеркала, виляя попой под Эминема, а среди парней, пахнущих водкой и потом, хочется как раз-таки прикинуться мышкой, и желательно мертвой, чтобы ни один пес не решил ткнуть мордой дохлую тушку.
Ольга плюхается на диванчик рядом, рот — месиво из помады и слюней, она пьяно икает, прикрыв губы ладошкой, наклоняется к самому уху, чтобы перекричать музыку, и от нее пахнет мужским одеколоном и сладкими газированными коктейлями.
— Дан, ты не обидишься? Мы это…
Дана закатывает глаза. Ожидаемо. Конечно. Обыкновенный сценарий. Дана поднимается, схватив сумочку, смотрит на подругу с разочарованием, но затем смягчается, напряженные плечи опускаются, морщинка на лбу разглаживается.
— Да езжай ты куда хочешь, Оля. — Дана качает головой, добавляет тише: — Все равно сама хотела домой идти.
Чмокнув подругу в лоб, Дана уходит в гардеробную, накидывает шубку. На выходе охранник, которому показывают содержимое сумочек, стоит с каменным лицом. На крыльце накурено, кто-то, перекинувшись через перила, рыгает на снег, Дана морщится. Заказать бы такси, но блин, так и не зашла в КБ, не закинула денег на баланс, на звонок не хватит. Пальцы гладят клавиши, можно взять «обещанный платеж» — или пройтись, тут недалеко, да и не поздно еще. Дана выбирает прогулку: идет, прижимая сумочку к бочку, под желтым светом фонарей, мимо недавно открытой «Монетки», мимо центрального рынка — ночью он похож на кладбище чудовищ. Железные каркасы павильонов, припорошенные снегом, похожи на кости, и Дана ежится.
С неба валит белым, снежинки застревают в меху шубы, тают на щеках, остаются в волосах и на ресницах. На улице вроде люди есть, но Дане как-то неспокойно, свербит промеж лопаток, она озирается, сначала незаметно, потом уже открыто, оборачивается на прохожих. Взгляд выхватывает из темноты облупленную вывеску магазина «Продукты», металлический забор с белыми пятнами клея, горбатый сугроб, черную пасть подворотни.
Тень?
Спина деревенеет, волоски на затылке встают дыбом, позвоночник простреливает электрическим разрядом, Дана узнает этот животный рев внутри, она выучила этот тревожный звон за время жизни с ним: беги.
Даня?
Нет, откуда ему здесь быть…
Маньяк?
Пьяный с клуба?
Господи, почему здесь так темно? Куда все делись? Почему ни одной машины нет, ни одного окна не горит?
Ускоряется, бежит почти, вот знакомая арка, вот дверь подъезда — двадцать метров всего, каких-то двадцать шажочков, быстрых, скорых, рука с «таблеткой» от домофона тянется к двери, господи помоги,
удар прилетает сбоку, в голове кто-то кричит: беги!
Она стирает ладони о жесткий наст, коленом попала в торчащую арматуру, колготки с треском расходятся по ноге. Дана боится поднять голову, она снова на кухне, среди осколков сервиза, подаренного на свадьбу бабушкой, мамой Игоря, и в руки впиваются крошки стекла. Силуэт закрывает свет, она его узнает по запаху сигарет — еще дорогого парфюма, звериной злобы. Так пахнет ночной кошмар, и сейчас он кровью Даны зальет сугробы.
— Здравствуй.
Голос у него не изменился совсем, такой же страшный, глухой, властный — тело Даны застывает, сердце глохнет: я мышь, я дохлая мышь, уходи, уходи, не трогай! Слеза капает на руку, бежит к земле по костяшкам. Я мышь. Я мышь… Будь во мне силы, ты бы давно сдох, я бы забралась тебе в горло, вцепилась бы зубками в язычок, ты бы сдох! Дана сжимает пальцы, ладонь превращает в кулак.
Я не была готова, застал врасплох — но дай мне выжить сегодня, и ты пожалеешь об этом завтра.
— Здравствуй.
Голос молодой совсем, удар страшный, глухой — с этим звуком ломается кость, силуэт ведет, бывший муж оседает в снег. Дана смаргивает, глазам не веря: тень над ней шире, выше, крупнее, фигура совсем другая, в свете фонаря мелькает светлая макушка, Даня падает мужу на бедра, седлает, вдавливая весом в землю, кулак врезается в скулу — раз, голова бывшего мотается в сторону, черные брызги веером летят на белое. В нос — два, хруст хряща влажный, мерзкий, нос проваливается внутрь, касается кончиком щеки, в губы — три, и зубы срезают с костяшек мясо, он вслепую пытается вцепиться Даньке в лицо, в глаза, толкнуть в грудь, хоть что-то сделать; нет, не сделаешь нихуя, я тебя, тварь, в асфальт вкатаю, на твои мозги посмотрю изнутри, я тебя, тварь, кулаками, пока не начнешь хрипеть; ты как щенок скулишь и как щенок глядишь, удар, еще, удар, еще, еще, я вижу черным, я вижу красным, я ни черта не вижу — ты никому не скажешь, что я больной, что отбитый на голову, конченный, что любовь больная,
