Щенок - Крис Ножи
К шуму снизу Дана привыкла, но подробностей не знала, все-таки переехала недавно. Вроде как Андрей нещадно лупасил и саму женщину, и пасынка, соседи не могли терпеть криков и без конца вызывали милицию. Участковый приезжал, Анюта говорила, что все в порядке, что ребенку лучше с матерью, чем в детском доме, и, наверное, в этом права была, покойница, только… Мальчишку Дана увидела впервые. Она крепко сжала зубы и, прижав мальчика к груди, злобно зыркнула на дверь: «Андрей». Ребенок тут же обвил шею ручонками, уткнулся мокрым носом в щеку, всхлипнул, и Дана не смогла его отпустить. Привела ребенка к себе, усадила на крышку унитаза, опустилась перед ним на колени, и он склонил лицо, отдаваясь в руки. Большими пальцами провела по мягким щечкам, стирая слезки, пока кроха дул губки и глядел в пол. Дана отщипнула вату из пакета, смочила перекисью.
— Сейчас шипеть будет, — предупредила, осматривая ранку на макушке. Резаная, широкая. Ох, Андрей. — Ты потерпи, ладно? Ты же мужчина.
Услышав обращение, мальчик выпрямил спинку, поднял глаза, уставившись завороженно на нее, и даже не пискнул, когда ватка окрасилась в розовый.
— Тебя зовут как?
— Даня, — голосок у него был хриплый после рева, точно он не говорил никогда.
— А я Дана. Тезки почти, — Дана улыбнулась ободряюще, намочила под краном мочалку. — Молодец, хорошо терпел. Я сейчас вокруг промою, ладно? Как новый будешь. А потом поедим. Есть хочешь?
Даня закивал часто-часто, глаз от Даны не отводя. Поели скудно — Даня слопал бутерброд с растопленным в микроволновке сыром и выпил огромную кружку сладкого и горячего чая. Ел жадно, давился, касался губами пальцев. Мальчик вообще рос жадным — особенно до внимания, и Дана понимала почему, да и глупо не понимать.
Жадность сквозила во всем.
Дана мыла посуду — Даня садился рядом на пол, обхватывал ногу руками и прижимался щекой к колену. «Данечка, я же мокрая, накапаю на тебя», — и Даня поднимал подбородок, закрыв глаза, подставляя личико: «Капай».
Он жадно брал и не давал другим.
Дана пила чай с подругой, сын подружки, Паша, мололся на диване, требуя внимания, которое в этом доме принадлежало только одному ребенку. Даня, сидевший на ковре с игрушками, замер, совсем по-взрослому глядя на мальчика. Так бы, наверное, смотрели на сумасшедшего, машущего руками возле бензопилы. «Тетя Дана, смотри! Тетя Дана, а какая у тебя машина? Тетя Дана, а включи телевизор!», — Паша сполз с дивана и попытался забраться на колени Дане — тогда Даниил размахнулся и прицельно швырнул в мальчика железный внедорожник. Дана сразу бросилась к Дане: «Зачем ты это сделал? Ему же больно!» Паша ревел до красноты, но Дана убаюкивала Даню.
Данечка ревновал и просто боялся остаться один.
Но ведь мы прощаем детям такие шалости, правильно?
Особенно жадность — детям, которые впервые получили ласку.
Дана оставляла халат после душа, и он накрывался им, как одеялом, засыпал, свернувшись калачиком.
Нравишься.
Ток пробегает по коже, Дана выходит из душа, накидывает халат, проводит ладошкой по запотевшему стеклу, чтобы увидеть отражение. Стекло скрипит под пальцами. Темные волосы упали на бледные плечи, губы изгибаются в странной усмешке. Раньше она так любила клубы и дискотеки, теперь же танцы ощущаются как наказание. Выдох. Фен гудит, Дана накручивает мокрую прядь на брашинг. Закончив, Дана размазывает пальцами тональник от Pupa по впалым щекам, и он залегает в незаметные морщинки.
На краю стиральной машины надрывается «Нокия», из хриплого динамика читает рэп Эминем — Дане больше нравится часть с Рианной, она даже немножечко подпевает на ужасном английском, покачивая бедрами и расправляя пальцами крупные кольца локонов: just gonna stand there and hear me cry? Дана поворачивает голову, и рука сама тянется к шее. Там, за ухом, на распаренной коже багровеет воспаленный жгут.
Мразь.
Его тогда был автомобиль или нет? Страх снова рождается под ребром, царапает стенки желудка когтями, собирая в маленький и ледяной мешочек, внутренности обращаются в желе. Может, и не ходить никуда? Остаться дома, закрыть двери, запереться, навсегда замуроваться в квартире? Если он сейчас под окнами, заглядывает в окна кухни, скалится? Дана давит страх животной, выношенной ненавистью, грудь вздымается высоко, и она поясницей упирается на стиралку, чтобы выстоять.
Я тебя не простила.
Я хочу твоей смерти.
Я бы тебя не просто убила.
Я бы тебя отравила, накормила битым стеклом, кровь бы пошла горлом вместе со рвотой, ты бы хватался за шею, задыхался — как я задыхалась, мразь! — из лощеных брюк в ботинки потекло бы вонючее дерьмо, ты, великий и ужасный муж, захлебнулся бы собственными кишками и превратился бы в кучу гниющего мяса.
Будь во мне силы, ты бы уже сдох.
Дана ведет плечом, ее передергивает. Выдохнув снова, она выходит в комнату, пальцы касаются выключателя, распахивает шкаф. Нужно забыть о нем, как забывают о кошмаре утром, — он останется в своем городе, а она спрячется здесь, дома, нет, не спрячется, она постарается жить. Дана втягивает носом воздух, задерживает дыхание, чтобы не расплакаться. Страх смешивается с ненавистью в страшный черный вихрь, и Дана прижимается лбом к прохладной двери шкафа. Долго это продолжится? Долго бояться тени? Долго представлять перед сном, как он издыхает? Представлять этот влажный, булькающий звук, последний хрип? Представлять, что она физически сильнее, что она тоже в моральном праве — опьянеть от безнаказанности, почувствовать, как ведет голову от власти над его жизнью, хоть разочек встать с ним вровень? Наступить каблуком на горло и давить, чувствуя хруст гортани, увидеть, как гаснет взгляд, как сменяется ужасом надменная ухмылка!
Нет, Дана, конечно, не такая — и ни с кем и никогда, кроме него, ведь он практически уничтожил в ней человека, практически убил, неужели Дана не заслужила людской справедливости? Не по суду, по-честному, чтобы он тоже узнал, каково это — когда близкий человек стоит над тобой с ножом? Может быть, нет никакой кармы и божьей длани, может, и закона нет — ни высшего, ни человеческого, и зло всегда побеждает, загоняет добро в гроб и живьем хоронит? Если над ним никакого закона нет, значит, над Даной тоже, значит, она так же, как и он, может?
Усмешка кривит губы.
Хороший настрой для клуба.
Пальцы бегут по вешалкам, Дана снимает платье. Хочется быть красивой. Вот самой красивой, чтобы показать, что в тридцать четыре — она еще вообще ничего, даже очень ничего! Стройная, даже худенькая, пусть с маленькой
