Щенок - Крис Ножи
Даня поднимает глаза, и в них нега любовь топит, и он ничего не чувствует, кроме счастья — слаще сахара, крепче водки. Здесь, у коленей Даны, он нашел свой дом — он всегда был тут. Ради этого ту жуткую ночь хоть десять раз пережить, когда брели призраками по кромке леса и сучья цепляли куртки; вокруг сколько хватает глаз — белая степь, бескрайняя, застывшее море, залитое луной, и искрятся гребни; шли, высоко поднимая ноги, снег хватался за сапоги, и хотелось свалиться наземь, чтобы хоть на секунду глаза прикрыть; когда Дану, как невесту, на руки подхватил и вброд перешел ручей (и неделю потом горел лихорадкой), когда на заднем сиденье «Крузера» сдвинул руку едва заметно к ее бедру, забыв, как дышат люди, и мизинцы соприкоснулись, сцепились в замочек — этот замочек теперь только с костями выламывать.
Игорю сказал прямо: мы не от Димы бежим, Дима теперь в земле лежит и к Дане не прикоснется. Вы же за справедливость, дядя Игорь, вы же знаете, в законе справедливость — просто термин, закрепленный шестой статьей, вы же сами это с ублюдком сделали бы, скажи Дана раньше вам… Игорь взглянул на Дану — тепло, по-отечески, с тоской разлуки и странной мукой, глаза изучали синяк на скуле, и он вздохнул спокойно: «Ох, Дана. Значит, едем к бабуле?»
По матери — бабушка в Северном Казахстане, но к ней даже сейчас нельзя, а тогда тем более. Тогда брели вдоль кромки леса, рука в руке, спустя десяток, может, пару километров вышли на трассу; стоял день — и они на ногах едва стояли. Поймали попутку, Даня сторговался, чтобы их довезли до самого Петропавловска. Печка в салоне жарила так, что горела кожа; Дана прижалась губами к горячему лбу, пробормотала обеспокоенно: «У тебя температура…» Даня завалился набок, обнял девичьи бедра и, когда она положила ладошку Дане на плечо, сцепил мизинцы в замочек. Потом — гостиница, узкая койка, сон кожа к коже, шепот в висок: «Не отдам, никому не тебя не отдам», его тело объемное, мощное — вдруг изможденное, податливое — она протирала водкой, кормила парацетамолом, целовала плечи, и, когда он убаюканный наконец провалился в сон, Дана зацепилась своим мизинцем о его.
Утром пришлось отправиться на вылазку за лекарствами, Дана обменяла рубли на тенге, купила жаропонижающее, порошки всякие — и когда вернулась, застыла в дверях: Даня стоял, шатаясь, упираясь ладонью в стену, понурив голову — нет сил поднять. «Ты… ушла? Бросила меня?» — спросил с таким страхом в голосе, что у Даны заболело в груди, она тут же ринулась навстречу и подставила плечо, чтобы парень не рухнул. Он навалился весом, прижал к стене, не давая даже пошевелиться, уткнулся лицом в шею, повел носом по линии челюсти, ладонь скользнула к затылку, рот жалил мокрыми поцелуями: «Пожалуйста… Никогда… Больше… Никогда не уходи!»
Дана почувствовала горячую влагу там, где касалась его щека.
Даня плакал.
Потом — дорога, сон в машине и талая вода за грязным стеклом; сон в гостинице у дороги, пробуждение из-за гудка КАМАЗа (чертовы дальнобои), ледяная вода под краном; дорога снова, запах бензина, растворимый кофе 3 в 1 в белом пластиковом стаканчике; холодный пот на висках при виде дорожной полиции, страх в глазах Даны, поцелуй в щеку: «Не бойся, никто тебя не заберет»; я взял свое и свое теперь не отдам, я счастью — зубами в глотку, губами к коже, ладонью в волосы, я ради Даны наелся грязи, я самый сытый вор. Потому что теперь есть утро, тепло от тела, полоска от простыни на спине, поцелуй в плечо, щеку, по линии челюсти, завтрак, объятия до боли в ребрах, признания тоже; теперь домик, неспешность, шепот дождя по крыше и первый гром, и с первым громом ушли снега и зимы кошмары, с первым громом пришла весна и согрела солнцем. Теперь есть Дана — ленивая и тяжелая, с животом, что мяч, об этом Даня даже не мог мечтать — чтобы круглый животик вот так нежить и целовать.
— Так что, любовь моя? — не могу не касаться тебя и руки держать при себе, ладони сами колени гладят, все во мне тянется к твоему, хочет быть в тебе. — Нас обсуждают? Что говорят?
— Щенком назвали, — щебечет она и жмет на его нос, как на кнопку. — Ты не обижайся только…
— Ничего, — он ловит пальцы, целует подушечки, трется щекой о ладонь и жмурится блаженно, совершенно счастливо, как сумасшедший, готовый хвостом вилять и сидеть у ног. — Ничего.
Я ведь и есть щенок.
Твой щенок.
