Усни со мной - Алина Элис

Воздух пахнет мокрой землёй. Уже холодно, и я с наслаждением дышу, ощущая, как остывает горящее лицо. Закрываю глаза, выпрямляюсь. Ясно чувствую стопами твёрдую землю через тонкую подошву. У меня есть опора. Я обязательно найду выход.

Озоновый, чистый воздух вдруг приобретает какие-то химические ноты. Какой-то знакомый запах. Запоздалая мысль бьёт молнией, но поздно — слабеющие руки уже не могут оттолкнуть полотенце, прижатое к лицу жёсткой мужской рукой.

Глава 8

Воланд

В носу стоит запах гари. Горелой травы, жжённой резины и... плоти. Непонятно, откуда он — огня нигде нет. Небо ясное, синее, и от этого контраст со смятым вертолётом, лежащим на боку на земле, ещё сильнее.

Я бегу к вертолёту. Мышцы в ногах дрожат от напряжения, а всё равно — слишком медленно. Вижу, как в замедленной съёмке, как воздух вокруг кабины вибрирует. Ещё один яростный рывок. Я уже так близко, что отчётливо слышу отчаянный крик. Её крик.

Взрыв.

И пламя сразу охватывает вертолёт целиком. Запах гари наполняет лёгкие. Звенящий девичий голос сливается со звоном в моих ушах.

Я открываю глаза. Ещё одна ночь без сна. Бодрствование перемежается короткими отрывками тяжёлого, липкого забытья. Как сейчас. Всегда с одной и той же картинкой.

Когда ты перестаёшь спать, у тебя внезапно оказывается очень много времени. Шесть, а то и восемь дополнительных часов в сутках. Сначала я занимался ночами работой: решал дела с Артом, встречался с информаторами, назначал сделки. Криминальный мир живёт ночью полной жизнью — это не стереотип.

Потом сил стало меньше, и я перешёл на более спокойный ночной режим: тренировки, аналитика и планирование. Без людей, только сам. Сначала было в этом даже какое-то особое удовольствие: полная концентрация, время, которое принадлежало только мне.

Постепенно и это стало сложным: после того как ошибочно остановил поставки из Турции, я решил закончить с ночной аналитикой. Осталось только лёгкое чтение и классическая музыка — она помогает не сойти с ума.

Последний месяц я могу только лежать, то в поту, то в ознобе. Временами проваливаюсь в видения, а потом снова всплываю на поверхность.

Я не помню свою мать. Когда я еще спал, иногда во сне смутно мерещились светлые волосы и тёплый сливочный запах. Но, возможно, я просто это выдумал. Мне был всего год, когда мать убили при покушении. Отец с трудом выбрался из горящего дома, вынес меня. Говорят, моя гаптофобия может быть связана с этим — ласка матери и объятья нужны ребёнку для правильного развития. Это были лихие девяностые, шёл передел сфер влияния.

Отец так и не женился больше, хотя подруги у него водились.

Лина родилась, когда мне было семнадцать. Я ничего не понял, когда первый раз увидел сморщенное младенческое лицо в ворохе кружевного розового тряпья на руках у подружки отца. Никаких родственных чувств не появилось. Сестра? Даже знать не хочу.

Её мать переехала к отцу ещё до рождения ребёнка — тот стал сентиментальнее с возрастом, хотел сам растить дочь. Но по какой-то затейливой иронии судьбы мать Лины повторила путь моей матери — её застрелили в машине, пытаясь вывести отца из гонки за импорт с Саудовской Аравией. У отца, видно, плохая карма.

Лина осталась полной сиротой в восемь лет. Ожидаемо, что я взял её полностью на себя — это принцип. Но чего я не ожидал, так это того, что я проникнусь к сопливой девчонке. Чувства — это слабость. А слабость — это смерть.

У меня много воспоминаний про нас с ней. Светлых. Они зарыты в самой глубине, и мне так же нестерпимо к ним притрагиваться, как всегда были нестерпимы прикосновения людей.

Лина не знала, чем мы занимаемся. Для неё я всегда был бизнесменом, так же как и отец. В четырнадцать лет я отправил её в Англию, в элитную школу-пансионат, потому что оставаться здесь было небезопасно. Сестра приезжала раз в полгода, привозила чай и множество историй. У неё даже появился лёгкий акцент.

В этом году ей бы исполнилось восемнадцать, если бы она не сгорела в упавшем вертолёте восемь месяцев назад прямо на моих глазах.

Так перестала существовать моя единственная уязвимость.

— Босс, что насчёт дополнительных мер?

Я моргаю, отгоняя чёрные мушки перед глазами. Понимаю, что Юра задал этот вопрос уже третий раз. Мы сидим в кабинете — я, он и Арт. Прошёл всего час после очередной попытки терапии, и я решил — знахарку можно отправлять.

Юра едва заметно кривит лицо — считает, что можно было бы прожать её на работу в перчатках и попробовать ещё. Конечно, он не говорит этого напрямую — боится.

— Не нужно. Она у нас два дня. Ничего лишнего не видела. Ни с кем не контактировала. Отправь её обратно. Рисков нет.

Дополнительные меры на этом этапе — это, например, запугать её и выслать из страны. Но я не вижу смысла.

Моя спина до сих пор тлеет после ее пальцев, как будто между точками, где она прикасалась, рассыпали уголь.

Ева. Какая ирония, что её зовут именно так.

Я не хотел швырять девчонку в стену, тело среагировало само. Слишком нестерпимым было это ощущение... сложно даже описать, какое. Открытости. Обнажённости. Как будто она раскрыла оболочку и коснулась сердцевины.

Она совершенно точно ненормальная — потому что в этой дикой ситуации она даже не старалась выгадать что-то для себя, обмануть. Настаивала на том, чтобы сделать так, как правильнее. Я чувствовал это своей толстой шкурой. Она пыталась мне помочь. Смешно.

Похоже, я скорее готов умереть, чем терпеть её терапию. Безрезультатную, я уверен. С самого начала у меня были большие сомнения. Слишком много всего я попробовал, чтобы сохранять оптимизм. Если мне не помогли даже врачи с таблетками, как может помочь знахарка-массажистка? Терпеть то, что не имеет смысла — пустая трата времени.

Неожиданно, но её пальцы не были неприятными, как это всегда бывает с другими людьми. Ева касалась легко, почти нежно.

Нежно. Это и напрягло.

Меня никто и никогда не касался нежно. Я рос без матери. Наёмные няни и гувернантки не нежничают с чужими детьми. Их работа — кормить, поить, обучать. Отец был занят другими делами. Не уверен, что он когда-то притрагивался ко мне вообще, хотя моим воспитанием занимался. И даже гордился мной. У меня нет претензий к нему как к родителю.

Насмотревшись на судьбу отцовских женщин, я не хочу семью. Это никому не нужная