В разводе. У него вторая семья - Тая Шелест

– Откуда? – удивляюсь напряженно. – И правда, откуда бы вам знать собственную мать, да, Надя? Вы, кажется, забыли, как я рыдала ночами в подушку, как нам тяжело было первое время забыли тоже? Ну ещё бы, ведь я старалась делать вашу жизнь простой и легкой, Надя! И чем вы мне отплатили, дорогие? Чужой путевкой в персональный ад??

С удивлением признаю, что Елисей не так уж и неправ. Я их слишком разбаловала. Говорят, в большой семье не бывает эгоистов. Бывают еще как. Пример перед глазами.

И хорошо, что я понимаю это хотя бы теперь.

– Но это ведь ты подала на развод, мама. Мы не хотели, чтобы вы с папой расставались. Мы даже готовы были смириться с его второй семьёй.

– Как у вас все просто, – на моих губах расползается горькая усмешка, – прямо как у вашей бабули. Видимо, заразились у нее страстью к авантюрам… нельзя играть судьбами близких людей, девочки. И плевать в колодец тоже не стоит. Потом придется из него пить…

Жму отбой и судорожно выдыхаю. В душе словно кошки нагадили, перед этим как следует располосовав все там острыми когтями. И душа болит.

Неблагодарность ранит порою больнее ножа. Особенно неблагодарность и предательство самых родных. Хочется закричать в голос. У всех людей есть свой предел. У каждого человека. И я очень близко подошла к своему.

Слишком я растворилась в дочерях, чересчур. Стоило подумать и о себе. Причем гораздо раньше. Ну что ж теперь? Никогда не поздно начинать. Наверное.

Телефон пиликает сообщением.

«Мам, прости, мы не хотели, чтобы так всё вышло.»

Ничего не отвечаю. Очень сомневаюсь, что раскаяние искреннее. Они еще не поняли до конца, не осознали. И я не стану возвращаться к роли мягкой доброй мамы. И так все это время была с ними слишком доброй. А некоторые принимают доброту и мягкость за слабость, и садятся на шею. Дочери взрослые, пора им уже сепарироваться и пожить отдельно.

Еще спасибо мне скажут. А не скажут – ну что ж. Значит, не за что. Сама таких воспитала.

Выхожу из лифта и понимаю, что в ведущем к номеру коридоре я не одна.

Марина стоит у вертикального окна неподалеку и смотрит на меня. Ее объемный силуэт на фоне залитого солнцем стекла кажется необъятным.

Она делает шаг ко мне.

– Эй, сельдь. Он мой, тебе ясно? Отваливай отсюда, пока я тебя пополам не поломала…

Не обращаю на нее внимания. Хотя и могла бы ответить, да много будет чести. Ее и так жизнь наказала. Я-то хоть развестись смогла. А что может она? В каком она вообще статусе? Ни жена, никто. И претендовать в этих отношениях ни на что не может. Видимо, осознала это, потому и заедает свою печаль, да рявкает на всех, как припадочная.

Обнять и плакать, а всё пыжится, корчит из себя невесть что.

Поворачиваю и иду по коридору в сторону своего номера. Понимаю, что с леопардом, который не любит селедку, мы, скорее всего, живем на одном этаже.

Слышу, как она шагает следом.

– Ты слышала меня, сельдь?? – сопит вслед.

Качаю головой. Сюр какой-то… похоже, никакого отдыха всё же не выйдет. Ну, или мне просто нужно успокоиться и взять себя в руки. Мое самочувствие давно не зависит от бывшего. Так что не стоит и переживать.

А дочки… а что они? Слишком долго у нас было все хорошо.

Началась другая полоса.

Хочется хлопнуть дверью номера так, чтобы окна затряслись, да доводчик не позволяет.

Остаюсь одна, смотрю на изысканный светлый интерьер с панорамным окном, и мне становится противно до дрожи. От всего: от двойного предательства, от того, что дочери не понимают, чему меня подвергли. Более того, даже не хотят понять.

У них свой интерес, но они не хотят считаться с моими.

Грохот в дверь заставляет ее вздрогнуть за моей спиной. Оборачиваюсь с досадой. Должна же тут быть охрана? Куда они смотрят?

У меня снова звонит телефон.

На этот раз это мама.

– Привет, дорогая, – выдыхает она в трубку, и я иду на балкон, чтобы не слышать этого грохота за спиной, – как ты?

Мне не нравится ее слабый голос.

– В порядке, мам. А ты? Как отец?

– Он очень болеет, доча. Не хочу тебя напрягать, но… ты не могла бы приехать? Мне нужна твоя помощь, дорогая.

Мы с мамой не очень близки, но я не могу отказать. Врагами мы с ней никогда не были, а она все-таки родной человек.

Ну что ж, вот и закончился мой отдых, даже толком не начавшись.

– Конечно, я приеду, мама, даже не переживай. Завтра, договорились?

– Буду ждать, доченька…

Она отключается, и я тяжко вздыхаю, чувствуя, что мои проблемы только начались. Интуиция мягко намекает. Еще и этот грохот…

Раздражение накатывает волнами. Возвращаюсь в номер, распахиваю дверь.

– Чего тебе?! – рявкаю зло.

Хабалка даже отступает на шаг, не ожидав от меня такого приёма. Но тут же приходит в себя.

– И каково тебе обниматься с ним по лифтам после всего? – шипит, красная, как помидор. – После того, как он бросил тебя, предпочел тебе суррогатную мать своих детей, а, селедка??

12

Слово бьет наотмашь, как обухом по голове. И мне все равно, что меня оскорбляют. Для такой обиженной женщины, как Марина, это вполне ожидаемо. Но… суррогатная мать? Что это вообще значит, как??

Смотрю на нее широко распахнутыми глазами. Суррогатная мать ведь просто вынашивает детей, так? Используются клетки биологических родителей.

Елисея… и мои?

Да нет, что за бред? Тогда у меня должны были их забрать! А я их никому не отдавала! Не в трезвом уме точно, а в нетрезвом я не бываю! Видимо, Марина что-то путает, либо сама не понимает, о чем говорит.

– Какая еще суррогатная мать? – спрашиваю напряженно. – Что ты несешь?

Женщина презрительно улыбается, поправляя рукав леопардовой туники.

– А вот такая! Самая что ни на есть…– в ее глазах блестит что-то странное, а смех звучит напряженно.

Как будто она не думала, что выдает мне какую-то новую информацию.

Марина считала, что я знаю о суррогатном материнстве? Но пока что