Тройняшки - Ада Нэрис
Но каждый день, каждый час лишь подтверждал слова врача. Селина не возвращалась. Ее грудь поднималась и опускалась только благодаря аппарату ИВЛ. Ее сердце билось в ритме, задаваемом кардиостимулятором. Ее прекрасное, выразительное лицо оставалось маской, на которой не отражалось ничего. Ни боли, ни снов, ни осознания их присутствия.
Они ждали Виолетту. Готовились к ее появлению — к ярости, к обвинениям, к новым угрозам. Но Виолетта не приходила. Казалось, она растворилась в воздухе. Позже, через знакомых, они узнали, что она спешно продала свой магазин и бесследно исчезла из города. Чувство вины, должно быть, оказалось сильнее ее властности, сильнее ее магии. Осознание того, что ее темные игры привели к гибели ее же сестры, сломало ее, заставило бежать от самой себя. В каком-то смысле Селина забрала ее с собой.
Эта новость не принесла облегчения. Лишь добавила в и без того тяжелую атмосферу ощущение полного, окончательного краха. Три сестры. Три судьбы. И теперь лишь одна из них оставалась жива.
По вечерам, возвращаясь в свою новую, снятую на скорую руку маленькую квартирку, Лео и Амелия пытались строить подобие жизни. Они готовили еду, смотрели фильмы, пытались говорить о будущем. Но тень Селины витала между ними, в каждой паузе, в каждом взгляде. Их любовь, такая яркая и полная надежд всего несколько недель назад, теперь стала тихой, печальной, осторожной.
Их близкость изменилась. В ней не было прежней страсти, нетерпения, радостного открытия. Теперь это был тихий, медленный ритуал, в котором они искали не наслаждения, а утешения, подтверждения, что они еще живы, что они еще вместе, что они могут согреть друг друга в этом холодном мире. Их объятия были крепкими, почти отчаянными, их поцелуи — горькими от непролитых слез. Они любили друг друга, но их любовь была окрашена общей болью и чувством огромной, неизбывной потери. В этих тихих, печальных соединениях они искали надежду и силы жить дальше.
Однажды вечером, вернувшись из больницы, они сидели за кухонным столом, и не могли есть. Тишина между ними была тяжелой, насыщенной тем решением, которое они оба оттягивали, но которое уже витало в воздухе, неизбежное, как приговор.
— Мы не можем продолжать это, — тихо сказала Амелия, не поднимая глаз от тарелки. — Это неправильно.
Лео молча кивнул. Он знал, о чем она. Они оба это знали. Поддерживать существование пустой оболочки, игрушки в руках аппаратов — это было не продлением жизни, а издевательством над памятью о той яркой, неистовой Селине, которую они знали. Это было эгоизмом. Попыткой отсрочить свою собственную боль, свою вину.
— Она бы ненавидела это, — добавила Амелия, и ее голос дрогнул. — Она бы кричала, ругалась, требовала выключить это немедленно. Она никогда не хотела быть слабой. Никогда не хотела быть обузой.
Лео снова кивнул, сжимая ее руку. Он представил себе Селину — ее гордую, дерзкую ухмылку, ее презрительный взгляд на все эти трубки и провода. Она бы действительно ненавидела это. Для нее жизнь была движением, скоростью, страстью. Не этим растительным, унизительным существованием.
На следующее утро они пришли в больницу вместе. Рука об руку. Их лица были бледными, но решительными. Они попросили встречи с лечащим врачом.
Они сидели в его кабинете, и Лео, держа руку Амелии в своей, тихо, но четко произнес:
— Мы приняли решение. Мы хотим прекратить поддерживающую терапию.
Врач молча кивнул. Он не стал их отговаривать. Он видел эту ситуацию слишком часто и знал, что это — единственный акт милосердия, который оставался в их силах.
Процедуру назначили на тот же день. Им дали время побыть с ней наедине.
Они вошли в палату. Все было как обычно: писк аппаратов, стерильный запах, неподвижная фигура на кровати. Но теперь на них давило осознание того, что это — в последний раз.
Лео подошел к Селине, наклонился и поцеловал ее в лоб. Он прошептал ей на ухо то, что не успел сказать при жизни: «Прости. Спасибо за все. За каждый момент. Ты была самой яркой вспышкой в моей жизни».
Амелия обняла сестру, прижалась щекой к ее холодной щеке и пропела ту самую колыбельную, которую их мать пела им в детстве, когда они были маленькими и неразлучными тройняшками.
Потом они дали знак врачу.
Медсестра мягко, с профессиональным состраданием, отсоединила трубки, выключила аппараты. Мониторы один за другим замолкли. Тишина, наступившая после этого, была оглушительной.
Они стояли, держась за руки, и смотрели, как ее грудь совершает последние, самостоятельные, прерывистые движения. И затем замирает окончательно.
Тишина. Абсолютная и бесповоротная.
Голубая вспышка погасла. Окончательно. Они подарили ей последнюю свободу — свободу от боли, от страданий, от собственного тела. И это был самый тяжелый и самый любящий поступок, который они могли для нее совершить.
Глава 19
Прошел год. Долгих, медленных, мучительных двенадцать месяцев, которые вместили в себя целую вечность боли, поисков и тихого, осторожного исцеления. Год, который навсегда разделил их жизнь на «до» и «после».
Лео и Амелия жили теперь в маленьком домике на окраине города, в том самом, о котором мечтали в номере мотеля. Он был не голубой, а теплого, песочного цвета, с темно-зелеными ставнями и крошечным садиком, где Амелия пыталась выращивать розы. Пока не очень успешно, но она не сдавалась. Это было их крепость. Их тихая гавань. Место, где пахло свежей выпечкой, краской от недавно собранной детской кроватки и надеждой.
Они научились быть счастливыми. Не так, как раньше — беззаботно и ярко, а по-другому. Глубже. Осознаннее. Их счастье было тихим, домашним, выстраданным. Они ценили каждый спокойный день, каждую совместную чашку котрана утром, каждую прогулку в парке, держась за руки. Они научились говорить о Селине без слез, вспоминая не ее трагический конец, а ее безумный смех, ее энергию, ее любовь к скорости. Но тень потери всегда была с ними — тихий, прохладный уголок в их общем сердце, куда они иногда заглядывали, чтобы помнить.
В тот
