Тройняшки - Ада Нэрис
— Прости, — шептал он, сжимая ее холодные пальцы. — Прости меня, Селина. Прости…
Дверь в палату тихо открылась. На пороге стояла Амелия. Она была бледной, испуганной, ее розовые глаза были огромными от ужаса и слез. Она медленно подошла к нему, глядя то на его согбенную спину, то на неподвижное лицо сестры. В ее взгляде не было ревности, не было упрека. Был только шок и бесконечное, всепоглощающее горе.
Она молча обняла его сзади, прижалась щекой к его спине и просто стояла так, деля с ним его боль, его слезы, его отчаяние. Ее присутствие не требовало слов. Оно было просто — тихим, поддерживающим. В этой общей трагедии все их личные сложности, вся ревность и борьба растворились, уступив место простому человеческому состраданию и пониманию, что они теперь — единственные опоры друг для друга в этом рушащемся мире.
— Как?.. — тихо выдохнула она, наконец найдя в себе силы заговорить.
— Не знаю, — его голос был хриплым от слез. — Она… она упала. С балкона.
Амелия закрыла глаза, и по ее лицу потекли слезы. Она не спрашивала, почему. Она, лучше чем кто-либо, знала свою сестру. Знала ее безумную, всепоглощающую натуру, ее неумение проигрывать, ее страх перед обыденностью и тишиной. Для Селины смерть была предпочтительнее поражения. Предпочтительнее жизни в мире, где она не могла иметь того, чего хотела.
— А Виолетта? — прошептала Амелия, озираясь, как будто ожидая увидеть старшую сестру в углу палаты.
— Ее нет, — ответил Лео. — И слава богу.
Они остались вдвоем у постели Селины. Часы тянулись мучительно медленно, разбиваясь на промежутки между пиками монитора и тихими шагами медсестры, заходившей проверить показания. Лео не отпускал руку Селины, словно боялся, что если он ее отпустит, последняя ниточка, связывающая ее с этим миром, оборвется. Он говорил с ней. Тихо, бессвязно, умоляя ее вернуться, обещая все что угодно, вспоминая их моменты вместе — не страстные и безумные, а те, редкие, где сквозь ее маску проглядывало что-то настоящее, уязвимое.
Амелия сидела рядом на жестком стуле, держала его за другую руку и молчала. Она молилась. Просила сил для Селины, для Лео, для себя. Просила, чтобы это кошмар закончился.
Под вечер в палату вошел врач — немолодой мужчина с усталым, серьезным лицом и умными, печальными глазами за очками. Он молча изучил графики на мониторах, проверил зрачки Селины, которые не реагировали на свет.
— Вы родственники? — тихо спросил он, наконец повернувшись к ним.
— Я… ее сестра, — тихо сказала Амелия.
— А я… друг, — голос Лео сорвался.
Врач кивнул, его взгляд скользнул по их спутанным, заплаканным лицам.
— Мне нужно поговорить с вами. Пройдемте, пожалуйста.
Они вышли в коридор, и врач закрыл за собой дверь в палату, оставив Селину наедине с машинами.
— Как она? — сорвалось с губ Лео, хотя он по глазам врача уже все понимал.
Доктор тяжело вздохнул, снял очки и протер их краем халата.
— Физически… стабильно. Переломы, ушибы, сотрясение… все это тяжело, но не смертельно. Тело молодое, сильное, оно будет бороться.
Он сделал паузу, надел очки и посмотрел на них прямо, его взгляд стал еще более безжалостно-печальным.
— Но дело не в теле. Падение было с очень большой высоты. Мозг… — он снова запнулся, подбирая слова, которые не ранят, но таких слов не существовало. — Мозг получил несовместимые с жизнью повреждения. Произошло тотальное отмирание коры головного мозга. То, что поддерживает ее тело живым — это аппараты. Они дышат за нее, качают кровь… Но ее… ее самой там уже нет.
В коридоре повисла гробовая тишина. Лео чувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Амелия тихо вскрикнула и вцепилась ему в руку.
— Что… что это значит? — прошептал Лео, уже зная ответ.
— Это значит, что шансов на восстановление нет, — сказал врач мягко, но твердо. — Нулевых. Мозг мертв. Она никогда не придет в сознание. Не будет дышать самостоятельно. Не будет себя осознавать. Это то, что мы называем «смертью мозга». Тело может существовать в таком состоянии какое-то время… недели, месяцы, иногда годы… но это не жизнь. Это существование машины.
Слова врача падали на них словно удары молота. «Мозг мертв». «Несовместимые с жизнью повреждения». «Нулевые шансы». Каждое слово было гвоздем в крышку ее гроба.
— Нет… — выдохнул Лео, качая головой. — Не может быть… Вы должны что-то сделать! Операция, лечение…
— Молодой человек, — голос врача прозвучал с безжалостной, профессиональной твердостью. — Я понимаю ваше состояние. Но это необратимо. Медицина здесь бессильна. Мы можем только поддерживать вегетативные функции. И рано или поздно тело все равно остановится.
Он помолчал, давая им осознать услышанное.
— Вам нужно будет принять решение. О том, как долго продолжать эту поддержку.
С этими словами он кивнул им и ушел, оставив их одних в холодном, ярко освещенном коридоре с этим страшным, невыносимым выбором.
Лео прислонился к стене и съехал по ней на пол. Он снова плакал, но теперь уже беззвучно, его тело сотрясали беззвучные рыдания. Амелия опустилась рядом с ним, обняла его и прижалась к нему. Они сидели так на холодном кафеле, два потерянных, сломленных человека, в то время как за дверью палаты медленно угасала третья.
Их связь, и без того прочная, в этот момент сплелась еще теснее, скрепленная общей болью, общим горем и страшной ответственностью, которая теперь легла на их плечи. Они потеряли Селину. Но в этой потере они обрели друг друга — не как влюбленные, а как союзники, как единственные люди, способные понять глубину этой трагедии.
Им предстояло сделать самый трудный выбор в жизни. Выбор между надеждой, которой не было, и милосердием, которое казалось предательством. И они должны были сделать его вместе.
Глава 18
Недели, последовавшие за тем страшным днем, слились в одно сплошное, серое, безвоздушное пространство. Время в больничной палате текло иначе — его отсчитывали не часы и минуты, а монотонный писк мониторов, смены медперсонала, регулярные процедуры. Лео и Амелия стали постоянными обитателями этого стерильного чистилища. Они дежурили у постели Селины посменно, но чаще — вместе, молча сидя по разные стороны кровати, держа ее безжизненные руки в своих.
Они говорили с ней, читали ей
