Охота на лисицу - Ада Нэрис

— И вместо того, чтобы помочь Юки… спасти ее от своей участи… ты решил сделать так, чтобы она страдала так же, как и ты? — прошептал Такэши.

— Нет! — внезапно резко крикнул Киёмори, и его глаза вспыхнули старой яростью, но теперь Такэши видел, что под ней скрывалось. — Я пытался спасти ее! Спасти от этой боли! Лучше забыть, чем вечно тлеть от воспоминаний! Лучше подчиниться, чем быть сломленным, как я!

В этот момент сквозь толщу камня, сквозь мертвую магию этого места, прорезалось что-то острое и живое. Как тончайшая серебряная нить, обожженная болью. Это была она. Юки.

Ее отчаяние ворвалось в сознание Такэши не мыслью, а чистым ощущением. Физической болью, будто ему вонзили раскаленный нож в грудь. Ледяной холод одиночества, сковывающий конечности. И одновременно — жгучий, безудержный призыв. Зов, обращенный к нему одному. Не слова, а эмоции , крик души, тонущей во тьме.

И его тело отозвалось. Не как на угрозу, а как на ласку. Волна жара прокатилась по нему, отозвалась резкой, почти болезненной чувствительностью в каждом nerve. Это было сродни тому, как он реагировал на ее прикосновения, на самый пик наслаждения с ней. Его кожа загорелась, дыхание перехватило. И в этом странном, извращенном экстазе, рожденном от ее боли, он почувствовал прилив силы. Дремучие путы на его запястьях на мгновение ослабели, их магия дрогнула перед мощью этой противоестественной связи.

Он поднял голову и встретился взглядом с Киёмори. И понял, что тот тоже это чувствует. Его лицо исказилось гримасой боли и узнавания. Он чувствовал страдание сестры. И видел, как на это страдание отзывается ее смертный.

— Ты чувствуешь? — хрипло спросил Такэши, с трудом выпрямляясь. Деревянные путы трещали, не в силах сдержать newfound силу. — Ты чувствуешь ее боль? И как я ее чувствую? Это то, от чего ты бежал? Это то, что ты пытаешься уничтожить?

Киёмори не ответил. Он стоял, сжав кулаки, и смотрел на Такэши, а потом — в сторону, откуда исходил этот безмолвный крик. В его глазах шла борьба. Тысячелетняя привычка подчиняться. Горечь собственной потери. И внезапное, ослепительное понимание.

Он видел себя. Молодого, безумного, готового на все ради своей человеческой девушки. И он видел их — Юки и этого упрямого, готового на все смертного. Они не сломлены. Они борются. Даже сейчас, сквозь камень и боль, они тянутся друг к другу. Так, как он не посмел когда-то.

— Черт возьми, — тихо выругался он, и его плечи опали. Вся надменность, вся жестокость с него слетели, оставив лишь усталость и горькое сожаление. — В ад все это. В ад со всеми правилами, старейшинами и этой проклятой горой.

Он резко взмахнул рукой. Деревянные путы на руках Такэши разомкнулись и упали на пол, превратившись в труху.

— Иди, — коротко бросил Киёмори, не глядя на него.

Такэши замер, не веря своим глазам.

— Что?

— Я сказал, иди! — прошипел Киёмори, и в его глазах снова вспыхнул огонь, но на этот раз — отчаянный и яростный. — Она в цитадели слез, на самом нижнем уровне. Путь ведет вниз по главной лестнице, потом налево, через зал лунных арок. Охранников нет. Старейшины слишком уверены в своей победе. — Он отвернулся. — Тебя ждет только она и печати. С ними ты должен разобраться сам. Я… я не пойду с тобой. Я не могу.

Такэши, все еще не веря в происходящее, сделал шаг из каменной камеры забвения.

— Почему? Почему ты это делаешь?

Киёмори обернулся. И в его взгляде была та самая, неизбывная тоска, что Такэши видел несколько минут назад.

— Потому что я сломался тогда. Потому что я позволил им отнять у меня единственное, что имело значение. И я прожил тысячу лет в аду воспоминаний. — Он посмотрел прямо на Такэши. — Не повторяй мою ошибку, самурай. Иди и забери то, что твое. И будь прокляты все наши древние законы.

Глава 13

Сердце Такэши бешено колотилось, отдаваясь оглушительным стуком в висках. Каждый шаг по бесконечным, уходящим вниз ступеням был шагом в неизвестность. Указания Киёмори висели в его сознании единственной путеводной нитью в этом каменном лабиринте. «Главная лестница… налево… зал лунных арок…» Он двигался наощупь, прижимаясь к холодным, шершавым стенам, стараясь слиться с тенями. Воздух становился все тяжелее, насыщенным запахом влажного камня и горьковатым привкусом старой, спящей магии.

Охранников, как и предсказывал Киёмори, не было. Цитадель Слез, очевидно, считалась неприступной, а ее узники — безнадежно потерянными. Эта мысль заставляла его кровь стынуть в жилах. Что они с ней сделали?

Наконец лестница оборвалась, упираясь в длинный, низкий коридор. В конце его алел тусклый, зловещий свет. Такэши затаил дыхание и двинулся вперед.

Он вышел в круглый зал. В центре него, на полу, сложном из концентрических кругов, высеченных в камне, лежала она. Юки.

Он едва сдержал стон. Она была почти не узнаваема. Ее тело, обычно такое сильное и гибкое, было истощено до предела. Кожа, всегда отливавшая перламутром, была мертвенно-бледной, почти прозрачной. Ее прекрасные темные волосы растрепаны и лишены блеска. Но самое ужасное — это были ее хвосты. Девять великолепных хвостов, что были воплощением ее силы и красоты, теперь были похожи на блеклые, полупрозрачные призраки. Они лежали вокруг нее бесформенной массой, едва заметные, словно готовы были раствориться в воздухе вместе с ней.

Ее глаза были закрыты. Она не спала. Она просто угасала.

— Юки… — его голос сорвался на шепот, полный боли и ужаса.

Ее веки дрогнули. С невероятным усилием она приоткрыла их. В потухших, замутненных глазах не было ни понимания, ни надежды. Лишь пустота и бездонная усталость.

—Уходи… — прошептала она беззвучно, движением губ. — Призрак… опять…

Она приняла его за очередную галлюцинацию, порожденную заклятьями и одиночеством.

Такэши рухнул перед ней на колени, не в силах сдержать дрожь. Он протянул руку, боясь прикоснуться, боясь, что она рассыплется в прах от его прикосновения

— Это я… Это Такэши. Я пришел за тобой, — он говорил тихо, настойчиво, как заговаривая дикое, напуганное животное. — Я настоящий. Я здесь.

Его пальцы коснулись ее щеки. Кожа была холодной, как мрамор. Но при его прикосновении по ней пробежала легкая дрожь. Ее глаза медленно сфокусировались на нем. Пустота в них стала заполняться изумлением. Недоверием. А потом