Охота на лисицу - Ада Нэрис

Юки.

Она была почти невесомой, просвечивающей. Сквозь нее были видны очертания деревьев. Ее глаза были закрыты, а выражение лица — бесконечно уставшим и отстраненным. Это была не она. Лишь ее проекция. Эхо.

— Юки… — прошептал он, и его голос сорвался.

Ее веки дрогнули. Она медленно открыла глаза. Они были такими же, как и всегда — темными, бездонными, но в них не было привычного огня. Лишь бесконечная усталость и печаль. Она посмотрела на него, и в ее взгляде не было узнавания. Лишь вопрос.

— Кто… кто зовет?

— Это я, Такэши. — Он сделал шаг вперед, но его рука прошла сквозь нее, не встретив ничего, кроме ледяного покалывания.

Ее глаза ожили. В них мелькнуло изумление, боль, а затем — настоящий, животный ужас.

— Нет! Ты не должен был… Как ты нашел это место? Ты должен был забыть! Он сказал… он сказал, что ты забудешь!

— Я не могу забыть, — сказал он просто. — Это выше моих сил. Так же, как и твоих, я думаю.

Она смотрела на него, и ее проекция дрожала, словно отзываясь на бурю эмоций в ее настоящем, далеком теле.

— Зачем ты пришел? Чтобы погубить себя окончательно? Он узнает! Он почует этот зов!

— Мне все равно, — солгал он. — Мне нужно было узнать. Ты… Ты жива?

Она горько усмехнулась, и это выражение было настолько знакомым, что у него сжалось сердце.

— Жива? Сложный вопрос. Они не убивают меня, если ты об этом. Они… очищают.

— Очищают? — ледяное предчувствие сковало его.

— От тебя, — прошептала она, и ее голос прозвучал прямо в его голове, слабый, как шелест листьев. — От воспоминаний о тебе. От твоего прикосновения. От твоего вкуса. От той… слабости, что ты во мне пробудил.

Она замолчала, и ее образ померк, стал еще прозрачнее.

— Они используют старые заклятья. Выжигают тебя из меня. Это… — она вдруг странно вздохнула, и ее голос дрогнул, — это похоже на твои поцелуи. Только вместо наслаждения — боль. Агония. Они вливают в меня лед, а мое тело… мое тело помнит твой жар. Они ломают мои кости, а я вспоминаю, как ты держал меня… так крепко… будто боялся отпустить.

Такэши слушал, и ему хотелось закричать, разорвать что-то, уничтожить этот мир, который мучает ее.

— Юки… прекрати. Не надо…

— Нет, — ее голос стал настойчивее, в нем появились странные, шипящие ноты. — Ты хотел знать? Тогда знай. Они вонзают в меня иглы из закаленного серебра, и я кричу. Но в крике этом я слышу твой стон, тот, что ты издал, когда впервые вошел в меня. Они рвут мою плоть, а я вижу твои глаза, полные такого изумления и такого… обожания… — ее проекция вдруг выгнулась, словно от приступа боли, и издала звук, средний между стоном и смехом. — Стирая тебя, они лишь вбивают тебя в меня глубже! В самую мою суть! Боль и наслаждение… они стали одним целым! Я ненавижу тебя за это! Я ненавижу себя за это!

Она рыдала, но слез у призрака не было. Лишь дрожь, искажающая ее черты.

— Я пыталась сопротивляться. Пыталась думать о тебе как о ничтожном смертном, о ошибке. Но я не могу. Потому что то, что было между нами… это было единственное, что было по-настоящему реальным за всю мою долгую жизнь. И они отнимают это у меня. Не понимая, что убивают меня этим по-настоящему.

Он стоял, не в силах пошевелиться, сжимая кулаки до боли, чувствуя свое полное, абсолютное бессилие. Он не мог защитить ее. Не мог забрать ее боль на себя. Он мог только слушать.

— Забери меня обратно, — вдруг прошептала она, и в ее голосе снова появилась та самая, детская, уязвимая нота, что он слышал в пещере. — Умоляю тебя, Такэши. Приди и забери меня. Или убей. Но только не оставляй меня здесь одной с этой… этой пыткой, что они называют очищением.

Ее слова были кинжалом в его сердце.

— Я приду, — пообещал он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Я найду тебя. Я уничтожу всех, кто посмел тебя тронуть. Я поклялся в этом.

Она посмотрела на него, и в ее глазах на миг вспыхнула искра того самого старого огня. И надежды.

— Мой безумный самурай… — прошептала она. — Мой…

Внезапно ее проекция резко дернулась и померкла, словно кто-то дернул за невидимую нить, связывающую их.

— Нет! Он здесь! Он почуял! Беги, Такэши! Беги отсюда! — закричала она, и ее голос стал искажаться, распадаться на частицы. — Он…

Ее образ взорвался вспышкой ослепительного серебряного света и исчез.

Такэши ослеп на мгновение. Когда зрение вернулось, он увидел, что камень-амулет на центральном камне треснул и почернел.

И тут же из-за деревьев, бесшумно, как призраки, появились они. Самураи в знакомых доспехах. Их лица были пустыми, глаза — стеклянными. Они уже окружили рощу.

А в проход между деревьями вошел он. Киёмори. На его лице играла та же скучающая, холодная улыбка.

— Ну что, человечек, — произнес он, и его голус резал тишину, как нож. — Наигрался в спиритизм? Нарушил данное ей слово. И мое терпение.

Такэши, не раздумывая, рванулся к своему мечу. Но он был слишком слаб, слишком медленен. Киёмори даже не пошевелился. Лишь взмахнул рукой.

Невидимый удар сбил Такэши с ног. Он грохнулся на землю, и мир померк. Перед тем как потерять сознание, он успел увидеть еще одно видение.

Рядом с Киёмори задрожал воздух, и появилась она. Настоящая Юки. Ее руки были скованы за спиной мерцающими наручниками из чистой энергии, которые тянулись к браслету на запястье ее брата. Ее лицо было бледным, исхудавшим, но глаза… В ее глазах пылала такая ярость, такая ненависть, что казалось, она могла испепелить все вокруг. Но когда ее взгляд упал на него, лежащего беспомощного на земле, в них на миг промелькнуло что-то иное. Не ярость. Не боль. А животный, всепоглощающий страх. Страх за него.

Потом тьма накрыла его с головой, унося в небытие.

Глава 11

Такэши очнулся в темноте, но на этот раз это была не темнота пещеры или леса. Воздух был иным — тяжелым, спертым, наполненным запахом старого камня, ладана и чего-то невыразимо древнего, почти звериного. Он