Стигма - Эрин Дум
Некоторые вещи, как бы сильно ты их ни ненавидел, становятся твоими.
Презрение – маслянистая и грязная слизь, которая прилипает к твоей душе независимо от того, выделяешь ли ты ее сам или другие; это смазка для движущих механизмов жизни. И мне нравилось видеть в глазах людей презрение, нравилось замечать его искаженную тень на дне их испуганных вытаращенных глаз, потому что, когда другие решают, что ты дерьмо, тебе в конечном итоге хочется подтвердить их правоту.
Быть первым – вот единственное, что мне внушил этот кусок дерьма, мой отец.
Для лучших из худших всегда зарезервированы места на трибуне для почетных гостей.
– Ну да, я трахнул твою девушку, – произнес я довольным, самым подлым тоном, на какой был способен. – В конце концов, это не должно тебя удивлять. Она фактически упросила меня это сделать.
Тот полудурок впал в ступор. Стоял встрепанный, привалившись к стене. То, что она глазами много раз умоляла меня поиметь ее в раздевалке или перед матовым зеркалом в клубном туалете, было правдой. Так что я не совсем врал, хоть никогда и пальцем не притронулся к его плаксивой подружке.
– Может быть, если ей так понравилось, стоит как-нибудь повторить. Почему бы и нет…
С каким наслаждением я издевался над ним. Он уже успел дать мне под дых, и это подожгло меня, как пороховую бочку.
Боль для меня была спусковым крючком, стимулом, который воспламенял нервную систему, словно вброс кислорода. Дело не в адреналине, не в горстке гормонов и кортизола, выделяемых какой-то железой в мозге, – это потребность иного рода.
Прилив крови к мышцам, расширение сосудов, зрачков, чувство силы, которое будоражило тело и готовило его к ответной реакции, к тому, чтобы ничего не чувствовать, к превращению болезненных ощущений в острое и волнующее покалывание.
В боли была сила. И нет смысла сравнивать это чувство с сексуальным возбуждением, потому что в такие моменты я испытывал совершенно особое удовольствие, в котором было что-то грубое, свирепое, пронзительное. То, что позволяло забыть о внутреннем опустошении, избавиться от отвратительного чувства вины с его привкусом едкой кислоты во рту.
Такое чистое, первобытное, чувственное состояние, свободное от запретов. И я не знал лучшего способа впасть в экзальтацию, чем боль. А потом возбуждение вспыхнуло во мне снова.
Это длилось долю секунды: голова откинулась в сторону, волосы упали на глаза. Щеку как будто чем-то обожгло. Резкое, ошеломляющее ощущение.
Сначала я не почувствовал ничего, кроме пульсации в висках и грохота в черепе. Когда я обернулся, то оказался перед ней.
Кровь бурлила в мозгу, ломая внутренние преграды, затуманивая чувства: перед глазами бледнело размытое пятно лица в обрамлении черных волос.
Галлюцинация. Призрак. Причем настолько реальный, что сердце перестало биться.
– Животное, – прошипела она, но голос был не ее.
На мгновение в этом смотревшем на меня лице, искаженном презрением, я увидел что-то губительное, всепоглощающее и приторно-сладкое.
На мгновение глаза стали зелеными, овал лица – изящным, губы – тонкими, и я увидел перед собой ее воплотившийся наяву образ из сна… в мареве невыносимой боли.
– …Посмотреть на это сбежались все. Еще бы, очередное зрелище на грани фола. Ты вообще способен хоть раз удержаться от того, чтобы не устраивать шоу?
Что за чушь.
Мне платили за то, чтобы я устраивал шоу, пусть и не такие яркие, какие показывали на нашей клубной сцене. Мой занавес поднимался для определенного типа людей – для тех, кто приходил сюда делать что им заблагорассудится и вытирать об наши ковры свою грязную обувь. Обеспечение безопасности – работа невидимок, но я слишком необузданный, грубый и эксцентричный, чтобы оставаться незаметным.
– Кто эта девушка?
– Ты меня совсем не слушаешь?
– Перестал слушать, когда ты начала кудахтать как курица.
Зора раздраженно смотрела на меня из-за своего стола.
– Значит, мне все повторить?
– Кто она? – снова спросил я, отвернувшись и скользя взглядом по малопонятной мазне в рамах, которую она упорно называла современным искусством. В некоторых вещах Зору явно подводил вкус. Удивительно, как ей удалось сделать из этого кабака изысканное заведение.
– Никто, бродяга. – Наверное, Зора уловила направление моих мыслей, потому что какое-то время буравила меня взглядом, словно ожидая что-то услышать. – Она недавно приехала в город. Говорит, что остановилась в хостеле в Кенсингтоне. Вот такая куколка, можешь себе представить…
Нет, не мог: плохо ее рассмотрел. Но она застряла у меня в ребрах.
Она ударила меня по губам, словно хотела наказать за непристойности, которые оттуда вырывались. Судя по быстрому, инстинктивному и немного неуклюжему движению, она еще совсем юная.
– Не знаю, как долго она у нас продержится, поскольку производит впечатление шальной девицы. – Зора поправила бумаги на столе. – Из тех, что бродят по ночным улицам среди наркоманов и бомжей и думают, что могут защитить себя парой ударов коленом в пах.
Я снова увидел искаженное от отвращения лицо, сплетение искрящихся нервов в ее зрачках. У нее взгляд человека, который, вместо того чтобы сломаться, готов идти напролом.
У этой девушки был ее взгляд.
– Найди ей место, где жить.
– Что?
– Ну это ведь нетрудно. Задействуешь свои связи.
Зора посмотрела на меня так, будто я сошел с ума.
– И почему я должна это делать?
– Потому что я тебя прошу.
Лицо у Зоры окаменело, она наклонилась вперед, упершись ладонями в стол.
– Эта девица только что дала тебе хорошенькую пощечину. Этого мало? Или твоему извращению нет предела?
– Просто сделай, как я прошу. Ты не в том положении, чтобы говорить мне «нет».
– Я никогда не имела права говорить тебе «нет». Но тем не менее я здесь босс, а ты на меня работаешь.
Зора, конечно же, не упомянула, каким образом все так удачно для нее сложилось. В моем голосе зазвучала ирония:
– Самомнение всегда было твоим слабым местом. Не выставляй его напоказ.
Зора смотрела на меня враждебно, как будто я вызывал у нее чесотку, был ей как кость в горле. Но, как ни крути, она многим мне обязана, хоть и не хотела это признавать.
Мы знали друг друга много лет, и не было выражения у нее на лице, которое я бы не прочитал, как новость на первой полосе. Не один год мы кололи друг друга шипами, и нам обоим было ясно, что наши отношения скорее компромисс, чем дружба.
Зора поднесла переговорное устройство к губам и, раздраженно щелкнув языком, сказала:
– Кристин, пришли ко мне новенькую.
– Зора, она уже ушла. Я ее выпроводила.
– Что? – раздраженно вскрикнула она, сильнее сжимая рацию. – Но
