Стигма - Эрин Дум

Я была уже готова раскрыть рот. Уже собиралась сказать, чтобы он не обращал на мои слова внимания, но Андрас меня опередил:

– Договорились.

Через четверть часа в квартире воцарилась тишина.

Колонки, к которым я самовольно подключила свой телефон, молчали, и больше не звучали нелепые песенки, отражавшиеся от стен.

Андрас пошел укладывать Олли спать и долго не возвращался. Отдаленный шум душа подсказывал почему.

Я не знала, что делать. Следовало бы, конечно, вернуться к себе, но я поставила елку посреди его гостиной, поэтому исчезнуть, не сказав ни слова, после того как я наполнила его дом украшениями и идиотской музыкой, казалось не очень вежливым поступком.

Если только своим долгим отсутствием он не хотел сказать, что мне пора убираться восвояси. В конце концов, я выполнила свою задачу, и в моем присутствии больше не было необходимости.

Вздохнув, я провела ладонями по теплой коже рук. Мой свитер все еще лежал на стуле, рядом на полу валялись туфли. Благодаря включенному отоплению квартиру наполнило приятное тепло. Я смотрела на сверкающую елку, и горько-сладкое ощущение ласкало грудь.

Маме она понравилась бы. Она любила хвойный аромат, исходивший от ветвей, ей казалось, будто она гуляет по звездному лесу. Мама опять сказала бы, что я не умею вешать гирлянды, они висят на ветках скученно, напоминая бонбоньерки, да и крошечная роза ветров точно ее рассмешила бы.

В «Карлион-центре» в Рождество каждый пациент мог провести несколько часов в компании близких. Часы посещения продлевали, и гостевая парковка была бесплатной. Пациентам не разрешалось уходить на праздники домой, поскольку это могло повредить лечению, однако встречи с родными и друзьями поощрялись. Покинуть центр, не завершив программу, означало подвергнуть себя ненужному риску из-за стресса, ложного чувства свободы, доступных соблазнов и, как следствие, ослабления силы воли, которая еще была неустойчива. Все это могло привести к самому худшему – к веществу. Только безопасная среда уберегала от подобных неприятностей. Родственникам разрешалось приносить подарки по согласованию с персоналом.

Мне хотелось там быть. Мне хотелось увидеть маму в рождественский день. Но мне было запрещено приходить: не медсестрами, не доктором Парсоном – мамой.

Она не захотела меня увидеть.

Когда мне об этом сказали, я онемела, а сердце сжали ледяные тиски. Она никогда не отказывала мне в близости. Никогда, даже когда продала душу призраку и приятное забытье стало единственной целью в ее жизни.

Я спросила, сделала ли я что-то не так, уточнила, назвала ли она хотя бы причину. Персонал ничего не смог объяснить, сказали только, что пока моя мать предпочитает со мной не общаться.

Охваченная отчаянием, я думала о том, чем она занимала себя в эти дни. Хорошо ли себя чувствовала, много ли спала и достаточно ли ела, скучала ли по мне так же, как я скучала по ней в это первое Рождество, которое мы проводили порознь?..

Звук шагов прервал мои мысли. Я обернулась к Андрасу с потухшим взглядом, когда он возник на пороге гостиной. Ощущения притупились, я определенно не была готова к тому, каким его увижу.

Андрас повертел шеей и поморщился как будто от боли. Гигант, он завладел пространством. Его волосы были мокрыми, а тело по меньшей мере на километр вокруг источало головокружительный аромат.

Но суть не в этом. К такому Андрасу я с трудом, но уже начинала привыкать. Нет, дело в том, что он был полуобнаженным.

В пижамных штанах цвета полуночи, сливающихся с полумраком, освещаемый лишь гирляндами, он вошел в гостиную, продолжая вытирать волосы черным полотенцем. Мощная мускулатура груди создавала впечатление энергичной, текучей и упругой массы, рельефные мышцы живота скользили под гладкой кожей.

Я видела его таким лишь однажды и, столкнувшись с его колоссальной наглостью, почему-то почувствовала себя почти… оскорбленной. В каком-то смысле испугалась.

Казалось, Андрас требовал от своего тела максимальной отдачи. Каждый нерв, каждая приводящая мышца, каждая жила его статного тела, казалось, были созданы для того, чтобы отвечать требованиям, которые мог предъявить к ним только такой безжалостный человек, как он. Руки должны были двигаться синхронно с острыми глазами, а ноги – не отставать. Казалось, его цель – утвердиться в мире, свободно разгуливать по нему с нахальной улыбкой разбойника. Ни один здравомыслящий человек не решился бы нажить себе врага в лице такого бандита, как Андрас.

Я следила за ним глазами, пока он шел через гостиную к креслу, где лежала его куртка. Мои внутренности расплавились, как патока, когда я заметила, как с мокрых прядей по его плечам и груди стекают капли.

Из кармана куртки он вытащил пачку «Маверик».

Пока он пересчитывал большим пальцем оставшиеся сигареты и открывал рот, чтобы что-то сказать, я заметила одну деталь, которая привлекла мое внимание.

– Насчет завтра…

– Что это такое?

Я замерла на месте. В мерцающем свете елочных огоньков что-то проступило на его коже, чуть ниже линии плеч. Оно излучало слабое свечение, переливающееся лазурным цветом, таким же чистым, как его глаза. Казалось, оно… появлялось и исчезало. Это свечение как будто избегало света и оживало только в темных пространствах.

Повинуясь интуиции, я наклонилась и вынула шнур гирлянды из розетки. Теперь темноту гостиной освещали лишь черные лампочки на окне. В приглушенном сине-фиолетовом свете переплетение почти невидимых линий на его коже засияло ярче. Нити лунного света расходились двумя тонкими, зеркальными дугами, следуя изгибу ключиц до дельтовидных мышц. Два веера из заостренных перьев проходили по верхней части груди и сходились в центре над торсом.

Бывают моменты, которые оставляют в памяти не просто след, а знак, который как будто становится знаком судьбы. Они застревают в тебе с фатальной неизбежностью, поэтому я ничего не могла делать, кроме как стоять и смотреть, как эта сияющая белизна проступала на его теле. Казалось, мне открылось то невидимое, что всегда было там, на его коже, как что-то предопределенное.

Андрас сунул сигареты обратно в карман, его движения были спокойными и безразличными.

– Это черная татуировка.

Я, должно быть, выглядела растерянной.

– Ч-ч-черная татуировка?

– Она видна только при определенном освещении. – Его взгляд метнулся к причудливым огонькам, которые друг Джеймса рекомендовал мне купить как нечто уникальное. Я повесила их на окно, потому что не знала, куда еще их пристроить. Интересно, понимал ли тот чудак, что я собиралась украшать гирляндами квартиру, а не андеграундный клуб конца 1990-х.

– Такие татуировки делают неоновыми чернилами, которые реагируют на ультрафиолетовые лучи. При дневном свете они практически невидимы.

У него на груди была еще какая-то надпись, слишком мелкая, чтобы я