Жена Альфы - Клара Моррис

— Да, — подтвердила Несси невозмутимо. — Огонек. Тебе не нравится?

— Мой сын... наследник империи... будет носить тайное имя... — он запнулся, подбирая слова, —...Огонек?

— А что тебя смущает? — прищурилась Марта. — Сильное имя. Огонь — это жизнь, это свет, это сила. Или ты хотел что-то пафосное типа "Громовержец" или "Разрушитель миров"? Так это мы врагам оставим. А сыну — ласку.

Виктор открыл рот, закрыл, снова открыл. Я с интересом наблюдала за этим редчайшим зрелищем — Виктор Сокол не знает, что сказать.

— Я... — начал он.

— Он согласен, — перебила я, улыбаясь. — Огонек так Огонек. Красиво. И ему идет. — Я посмотрела на спящего Влада. — Ты мой маленький Огонек.

Виктор вздохнул так, будто только что проиграл важнейшую битву в своей жизни, но не подал вида. Только буркнул:

— Ладно. Но вслух я его так называть не буду.

— Будешь, — пообещала Несси. — Еще как будешь. Когда он тебя за сердце возьмет — будешь и не так называть.

На следующий день Виктор объявил, что пора вывозить сына на свежий воздух. Я обрадовалась — неделя в четырех стенах начала давить. Представляла себе уютную прогулку по парку, скамейку, кормление голубей...

Реальность оказалась несколько иной.

К дому подъехали два внедорожника. Черных, тонированных, с усиленной броней — я узнала эту модель, такие же были в гараже Виктора. Из первой машины вышли четверо мужчин в черном, рассредоточились по периметру. Из второй вынесли... коляску.

Я моргнула. Коляска была чудом инженерной мысли. Тяжелая, массивная, с огромными колесами, системой климат-контроля, монитором, встроенным в капюшон, и, кажется, ракетной установкой (шучу, но я бы не удивилась).

— Это что? — спросила я, глядя на этот танк на колесах.

— Коляска, — ответил Виктор с гордостью. — Последняя модель. Пуленепробиваемый корпус, система фильтрации воздуха, датчики движения в радиусе ста метров. Если кто-то приблизится — сигнал поступит на мои часы. И на часы охраны тоже.

— Виктор, — медленно сказала я, — мы идем в парк. Кормить голубей. Какие, к черту, датчики движения?

— Голуби — переносчики инфекций, — ответил он серьезно. — Я распорядился, чтобы их временно не было в радиусе километра.

Я уставилась на него.

— Ты... распорядился... убрать голубей? Из парка? Как?

— Есть службы, которые занимаются регуляцией популяции городских птиц. Я сделал заказ на отлов и временное переселение. На два часа, пока мы гуляем.

Я закрыла глаза и посчитала до десяти. Потом до двадцати. Потом открыла и посмотрела на него.

— Ты серьезно?

— Абсолютно. Я не допущу, чтобы мой сын контактировал с потенциальными источниками инфекции.

— Виктор, ему три недели. Он даже сидеть не умеет. Голуби к нему не подлетят.

— Недооцениваешь голубей, — мрачно сказал он. — Они наглые.

Вмешалась Марта, которая как раз заехала "проведать внучка" и теперь стояла с открытым ртом.

— Сокол, ты охренел? Какие голуби? Какой отлов? Ты бы еще ракетную установку к коляске приделал!

— Система самообороны рассматривалась, — серьезно ответил Виктор. — Но решили, что пока рано.

Марта посмотрела на меня. Я развела руками.

— Я пыталась.

Мы вышли на прогулку. Впереди шли двое охранников, сканируя местность. За ними Виктор, толкающий коляску с видом генерала, ведущего войска в атаку. За ним еще двое охранников прикрывали тылы. Я плелась сзади с Мартой, чувствуя себя полной идиоткой.

— Ну и семейка у тебя, — прокомментировала Марта. — Муж — параноик, сын — спит под охраной. А ты, мать, просто героиня, что с ними со всеми справляешься.

— Я не справляюсь, — вздохнула я. — Я просто плыву по течению.

— Ну и правильно. Главное — не утони.

В парке действительно не было голубей. Вообще ни одной птицы. Было тихо, пустынно и... стерильно. Мы прошли по главной аллее, Виктор то и дело поглядывал на часы, охрана зыркала по сторонам, а Влад мирно спал в своей бронированной коляске, не подозревая, какая операция развернулась ради его первого выхода в свет.

— Папа у тебя, — шепнула я ему, — немного того. Но он любит. Очень. Просто не умеет иначе.

Влад чмокнул во сне губами и продолжил спать.

Через неделю я начала замечать странное. Виктор, который обычно пропадал в кабинете часами, теперь всё время крутился рядом. Он приносил Влада, когда тот просыпался, сам менял подгузники с видом человека, разминирующего бомбу, но делал, сам купал его по вечерам. И всё было бы хорошо, если бы не одно "но".

Он ревновал. Ко всем.

— Почему он на тебя смотрит больше, чем на меня? — спросил он однажды, когда Влад, лежа на моих руках, улыбнулся мне беззубым ртом.

— Потому что я его кормлю, — ответила я логично.

— Но я его купаю. И лекции читаю. Он должен понимать, кто его отец.

— Виктор, ему три недели. Он не понимает, кто он сам.

— Понимает, — упрямо сказал он. — Он просто тебя больше любит. Потому что ты вкусно пахнешь.

Я засмеялась.

— Ты серьезно ревнуешь к собственному сыну?

— Я не ревную, — возразил он. — Я констатирую факт неравномерного распределения сыновней привязанности. Это вопрос справедливости.

— Жизнь вообще несправедлива, — философски заметила я. — Привыкай.

Но он не привык. Он начал кампанию по завоеванию сыновьего сердца. Каждый раз, когда Влад просыпался, Виктор оказывался рядом первым. Он носил его на руках часами, читал ему вслух (теперь не только отчеты, но и сказки — правда, выбирал какие-то мрачные, древние, где герои убивали драконов и захватывали троны). Он пел ему. Нет, вы представьте: Виктор Сокол, Альфа, ледяной стратег, напевал колыбельные своему сыну. Фальшиво, правда, но старательно.

— Слушай, — сказала я однажды, застав его за этим занятием, — у тебя потрясающе отсутствует музыкальный слух.

— Знаю, — ответил он мрачно. — Но ему нравится. Он замолкает.

— Потому что в шоке, — фыркнула я.

Однажды, придя в детскую, я застала странную картину: Виктор сидел в кресле, держа Влада на руках, и они смотрели друг на друга в полной тишине. Взгляд у Виктора был... я не знаю, как описать. Таким взглядом смотрят на чудо, которое боишься спугнуть.

— Знаешь, — сказал он тихо, не оборачиваясь, — я думал, что умею любить. Тебя. В прошлом. Но это... это совсем другое. Это как будто часть меня вдруг стала жить отдельно, дышать отдельно, и я боюсь за неё больше, чем за себя. Это страшно.

Я подошла и обняла его со спины, положив подбородок на плечо.

— Это называется "отцовство". С ним ничего не сделаешь. Только принимаешь.

— А если я не справлюсь?

— Справишься, — я поцеловала его в щеку. — Ты же Виктор Сокол. Ты всё можешь.

Он повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах было что-то, от чего у