Мы те, кто умрет - Стасия Старк

— Да.

Он наклоняет голову, в его глазах мелькает удовлетворение.

— Ты такая идеальная маленькая жертва.

Я не утруждаю себя вопросом, почему он так поступает. Теперь я знаю, почему Роррик испытывает ко мне личную ненависть. Все дело в Тирноне. Если бы он держался от меня подальше, как я его просила, его брат не обратил бы на меня внимания.

Роррик поднимает руку и нежно проводит пальцем по моей щеке, пока я дрожу.

— Ты действительно верила, что кто-то может спрятаться в гардеробе императора? Ты хоть представляешь, насколько он могущественен?

Мои щеки горят от насмешки в его голосе. Но он прав. Я поступила как идиотка. Я испытывала отчаяние, злость, поступила импульсивно. Все мои худшие черты характера объединились в одно безумное решение.

Я проигнорировала свои инстинкты.

В тот момент, когда я достала плащ, какая-то часть меня понимала, что я совершила ужасную ошибку.

Роррик подмигивает мне.

— Скажи что-нибудь, дорогая. Отрази удар.

— Что ты хочешь, чтобы я сказала? Ты победил, Роррик.

Его глаза вспыхивают. Я не уверена, это из-за признания его победы или из-за того, что я назвала его по имени. В любом случае, он еще не закончил.

— Знаешь, я надеялся, что в какой-то момент ты поймешь. Но нет. Ты действительно думала, что гостевая комната — это покои императора. Хотя я не должен удивляться, учитывая трущобы, в которых ты выросла.

— Ты использовал свою силу, чтобы Тиберий выглядел как твой отец. — Слова звучат удивительно спокойно, учитывая, что меня снова тошнит.

— Легкое дело для вампира, особенно такого, как я.

Брызги крови, сдавленный вздох, человек, превращающийся в труп.

Роррик наклоняет голову, удивленный моим молчанием. Но его глаза жадно скользят по моему лицу. Он снова ждет реакции.

Не дождется.

— То есть ты хочешь сказать, что должен мне, — говорю я.

В глазах Роррика вспыхивает восторг, и он наклоняется ближе.

— Прости?

Я не позволяю угрозе, исходящей от его огромного тела заставить меня взять слова обратно.

— Я оказала тебе услугу. Я убила мужчину, которого тебе нужно было убить. По сути, ты нанял меня в качестве убийцы, но так и не заплатил мне. Так что ты мне должен.

— Ты пыталась убить моего отца, а вместо этого убила одного из его самых популярных советников. Я не рассказал императору о твоем проступке. Пока. Это твоя плата. — Он бросает на меня последний взгляд, задерживаясь на поникших плечах. — Мне нравится ломать людей. На самом деле, это, пожалуй, мое любимое занятие. Но ты? Ты была сломлена еще до того, как вошла сюда, скрывая свои осколки от мира под лохмотьями своей гордости. Честно говоря, это немного скучно.

Он выходит за дверь и исчезает в коридоре. Наклонившись, я ополаскиваю лицо водой и поднимаю взгляд к зеркалу.

Впервые с тех пор, как умерла Кассия, я не могу смотреть себе в глаза.

На моем лбу блестит золото. Я ошеломленно смотрю на свой символ.

Он снова вырос.

Измученная и убитая горем, я возвращаюсь в квартал гладиаторов. Есть только два человека, с которыми я хочу поговорить. Два человека, которые напомнят мне, зачем я здесь.

Я залезаю на свою койку и достаю зеркало из-под шерстяного одеяла.

Стекло режет мне ладонь, и я шиплю, срывая одеяло с матраса и открывая осколки моего шепчущего зеркала.

Кто мог это сделать?

Горечь наполняет мой рот. О, подозреваемых много. Роррик мог приказать это сделать, чтобы усложнить мне жизнь. Кто-то из гладиаторов мог решить, что им надоели мои так называемые отношения с Праймусом. Эстер и Балдрик явно хотят, чтобы я заплатила, и у них есть друзья в этой казарме.

Независимо от того, кто это сделал, результат не меняется. Я больше не могу разговаривать со своими братьями. А это значит, что я больше не могу быть уверена в их безопасности.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Я просыпаюсь с чувством всепоглощающей печали. Это тяжелое, удушающее одеяло, которое делает мир серым, из-за чего почти невозможно вытащить себя из постели.

Только когда Леон и Альбион не приходят на тренировку, осознание настигает меня, как удар кулаком в живот.

Сегодня исполняется шесть лет с тех пор, как Кассия испустила последний вздох.

Моя грудь сжимается, и я, пошатываясь, выхожу из тренировочного зала.

Я забыла. Каким-то образом я проснулась в этом месте, в этой жизни, и забыла.

Эта мысль не дает мне покоя, и я делаю глубокие, прерывистые вдохи.

Прошлой ночью Леон не проронил ни слова.

Каким-то образом я добираюсь до его комнаты. Когда он не отвечает, я без зазрения совести вскрываю замок, используя технику, которой он меня научил. Щелчок слишком громко раздается в тихом коридоре, и я открываю дверь. От вида его аккуратно заправленной кровати у меня внутри все переворачивается.

Пусто.

Он… ушел? Или пытается пережить этот день?

Я стою в проеме его открытой двери, грудь горит при каждом вздохе. Я последний человек, которого он хочет видеть сегодня. Но я не могу остановиться. Мне нужно знать, что он не валяется где-то без сознания после того, как напился до бесчувствия.

Мне нужно знать, что он не бросил меня здесь. Одну.

Но нет. Альбион с ним. Так и должно быть. И Альбион — единственный человек кроме меня, который понимает, каково это — потерять ребенка на арене.

— Арвелл? — Джорах протягивает руку, и я отшатываюсь. Когда он сюда попал?

— Ч-что?

— Ты плачешь.

Я провожу рукой по лицу — резко, дергано, — и мысли проясняются. Я все еще стою в дверях Леона, из глаз текут слезы. Наставник Бренина удивленно поднимает бровь, проходя мимо, и я поворачиваюсь к Джораху.

— Ты видел Леона?

Его лицо морщится от сочувствия.

— Я знаю, где он. Отвести тебя к нему?

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова, и он протягивает руку, осторожно закрывая дверь.

— Иди за мной.

Джорах ведет меня обратно ко входу в Лудус, повторяя путь, по которому я прошла в первый день здесь, и мне кажется, что я снова чувствую солнце на своем лице. Когда мы подходим к статуе Аноксиана, он указывает на дверь, которую я раньше не замечала.

Огромная комната почти в половину тренировочного зала. Но из-за тишины она кажется еще больше. Светлые мраморные колонны украшены золотом, мерцающим в свете эфирных ламп, вдоль стен стоят тщательно вырезанные статуи богов с выражением божественного неодобрения на лицах. К их ногам сложены подношения, и я наблюдаю, как наставник кладет метательный нож перед Аноксианом и почтительно склоняет голову. В воздухе слабо пахнет