Среди чудовищ - Джулия Рут

Скользит ладонь по парчовой ткани — в жизни не носила ничего дороже — и натыкается на выпуклость в кармане. Это еще что такое? Сверток?.. С хрустом разворачивается бумага, на колени падает пузырек с прозрачной жидкостью — и записка.

"Пять капель — заснешь крепко. Десять — парализует. Весь пузырек — не проснешься".

Я принюхиваюсь — вербена и жимолость. Только одна проститутка в этом доме носит такие духи и может достать эти капли. Зачем ей это? Подставить меня хочет? Или же... Перед глазами всплывает холеное лицо с голубыми глазами — полное безумия и свирепости.

... Кажется, это было три года назад. Майрин привела с улицы девочку, такую же чернявую как и она сама. Долго выслушивала отповеди хозяйки, чтобы потом заявить — или девочку оставляют, или она первому же клиенту оторвет его причиндалы. Девочку оставили, Майрин возилась с ней словно с родной сестрой... может, не словно. Девочка выросла и начала работать, плохо у нее получалось, и когда к нам в очередной раз наведался канцлер, ее отдали — хозяйка не простила такого непослушания даже самой дорогой своей проститутке. То, что осталось от несчастной, вернули через две недели в закрытом гробу. На похороны я тогда не ходила — лежала с лихорадкой — но поговаривали, будто с Майрин что-то сделалось после них, она стала... другая. Но тень прежней её все еще ходила следом, то и дело выглядывая из глубины опустевших, кукольных глаз.

Я падаю спиной на постель, чуть скрипит и пружинит она, отдавая в воздух облачко сухой пыли. Боги, как умирать не хочется… вот так не хочется. Скорчившись придавленной гусеницей, подношу склянку к глазам — чуть переливается на свету. Тоже не самая ласковая смерть, но уж если выбирать...

Раздается где-то вдалеке гул — снова лес кричит. Звук этот прокатывается над городом, словно вал тяжелых дождевых облаков; надрывный и жуткий, от него просыпаются в колыбелях дети и портится молоко. Говорят, так чудовища воют, когда голодны. Осенью и зимой этот гул слышен чаще, и люди туда почти не ходят — только большими отрядами охотников, с ружьями и собаками. Мысль, зарожденная во мне темнотой и этим звуком, поначалу пугает до гусиной кожи — но лишь поначалу.

Воет и воет вдалеке невидимое чудовище — но мне уже не так страшно.

1-6

— Канцлеру не перечь, не переспрашивай, все исполняй сразу же и без разговоров.

— Слушаюсь, госпожа.

Провожать очередную жертву — считай, покойницу — выходит пол нашего дома. Случайные прохожие глазеют на толпу проституток недоуменно, но завидев экипаж с известной эмблемой, тут же ускоряют шаг и отворачиваются. Черный, лакированный, спицы позолочены, внутри обивка из темно-зеленого бархата... многие бы дорого отдали за такой экипаж — и еще дороже бы заплатили, чтобы никогда не садиться именно в этот.

— Голову не поднимай, молчи, пока не позволит говорить... все ясно?

— Все ясно, госпожа.

Практически все в толпе прячут глаза, кто в земле под ногами, кто — на другой стороне улицы. Каждая прячет что-то своё — жалость, страх, отчаяние... и облегчение. Хвала богам, что это не я. Хвала богам, что он выбрал тебя. Никто в толпе не плачет — только добрая Шири шмыгает носом. Я поднимаю глаза выше — дергается занавеска на втором этаже. Приди она меня провожать, что бы я ей сказала?.. что обижена, зла на нее? Так ведь это неправда... ни злости, ни обиды нет внутри — только сухо колет в глазах и горле.

Веслана не пришла — зато впереди всех моих уже бывших товарок стоит Майрин, оттягивая на себя половину внимания. С распущенными шелковыми волосами, в небрежно наброшенном на плечи платке из дорогой шерсти, слегка томная после ночи со своим любимым клиентом, она вся пропитана похотью и восторгом от собственной похотливости — но в глазах таится тоскливый зверь, уже отчаявшийся вырваться на свободу. Когда хозяйка жестом подзывает охрану, Майрин внезапно делает шаг навстречу.

— Могу я попрощаться с Лестеей?

-...Только живо.

Она приближается, меня на миг окутывает ароматом жимолости и чуть влажным теплом чистого женского тела. Ее шепот раздается прямо над ухом.

— Пузырек.

— Да.

— Удачи.

Она разжимает руки, отступает и отворачивается — мажет по лицу мягкий локон. Фырчит и трясет головой черная лошадь, хлопает по ее шее возница, весь какой-то невыразительный и безликий. Невысокие дома, мостовая, ограды — все кругом безликое и черно-серое, мое ярко-красное платье на этом фоне — словно воспаленный нарыв. Вонзается в щеку первая капля холодного осеннего дождя, за которой, чуть помедлив, едва слышным шелестом по мостовой покорно следуют другие.

— Давай, пошевеливайся, — сжимаясь на плече, пальцы хозяйки дрожат от тревоги и раздражения. — Канцлер не выносит, когда опаздывают. Балдог, отвечаешь головой.

Толчок в спину — и черно-зеленое чрево экипажа поглощает меня с головой.

... Всего в моем кортеже четверо — Балдог, двое его подчиненных, похожие друг на друга как два мостовых булыжника, и человек канцлера, такой же бесцветный и душный, как его хозяин. Мы быстро покидаем пределы города — уже спустя полчаса в окно экипажа видна обочина дороги и дикий лес, вплотную к ней подходящий, словно дорога эта острым ножом пронзила его темное чрево. Жуткое чувство присутствия чего-то живого и недоброго сковывает все разговоры, обычно громкие и грубые мужчины молчат как рыбы об лед. Темные рыхлые облака почти касаются верхушек столетних елей, опустивших к земле свои тяжелые лапы, ни звука не слышно, кроме лошадиного цоканья да грохота колес по брусчатке. Когда экипаж забирает влево и вдалеке показывается просвет, я набираю в грудь побольше воздуха.

Сейчас.

— Простите, господин Балдог...

— Чего тебе? — отзывается он неохотно.

— Мы можем на минутку остановиться?

Бульдожья морда охранника словно идет трещинами.

— Ты больная? Зачем это?

— Мне неудобно говорить... но мне нужно… ммм… по малой нужде. Я быстренько, до куста и обратно.

— Терпи. Недолго осталось.

Черт-черт-черт…

— Мне очень-очень надо... я не дотерплю... и опозорюсь прямо перед канцлером... что госпожа тогда скажет?..

— Что ты идиотка и сама виновата.

— Прошу вас, — отчаяние в голосе уже не надо подделывать. — Пожалуйста, всего на минутку... можете постоять рядом... ну куда я денусь, лес же кругом?

Словно в подтверждение моих слов ветер доносит далекий гул, от которого мороз по коже идет. Тело содрогается само собой, и это