Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро
Он выразительно поклонился в сторону Евдокии. Та скромно опустила глаза.
Затем поп покосился на Марину, потом на Игната с Кузьмой, которые скромно (и жадно) налегали на окорок в конце стола.
— Ибо сказано: вера горами двигает! А то, что огонь и железо помогли — так то Господь вразумил рабов своих неразумных, вложил им в руки орудия гнева Своего.
Он сделал паузу, подбирая слова, чтобы не перехвалить «лекарку».
— Пьем за спасение чудесное! За то, что Господь отвел длань смерти от града нашего!
Он осенил стол широким крестным знамением, выпил кубок до дна, крякнул и, утерев усы рукавом рясы, добавил уже другим, деловитым тоном:
— Ну, а теперь, чада мои, веселитесь, но в меру. А мне к заутрене готовиться, грехи ваши, пьяниц, замаливать.
Священник поклонился Воеводе, благословил трапезу и, шурша тяжелой рясой, чинно удалился.
Он был мудрым человеком. Он знал: присутствие клира на пьянке, которая сейчас начнется — когда адреналин смешается с медом, — будет неуместным.
Как только тяжелая дверь за ним закрылась, воздух в гриднице изменился.
Официальный «целлофан» сорвали.
— Ну, слава те Господи, ушел батюшка! — выдохнул Кузьма, разрывая ворот рубахи. — А то кусок в горло не лез!
Он вскочил, поднимая тяжелую медную ендову.
— За Игната-молотобойца! — заорал он. — Вы видели⁈ Видели, как он их приложил⁈ Хрясь по щиту — и нет тверского! Как гвоздь забил!
— Ура! — рявкнула дружина, стуча кружками.
Игнат, уже пьяный, красный и добрый, поднялся во весь свой медвежий рост. Он обвел стол мутным, счастливым взглядом.
— Да что я… Я так, гвозди ковал… — прогудел он. — А вот…
Он ткнул пальцем-сарделькой в сторону Марины.
— За Лекарицу нашу! За Марину Ивановну!
В гриднице стало тише.
— За ведьму нашу огненную! — гаркнул Игнат, не выбирая выражений. — Вы б видели, как она этими горшками швырялась! Чистый дракон! Если б не она — мы б там сосульками звенели, а волки б нас доедали!
— За Лекарку! — подхватили стражники, которые пили её сбитень и покупали соль. — За хозяйку! До дна!
Марина уткнулась в свою тарелку, чувствуя, как горят щеки.
«Ведьма огненная».
Ну спасибо, Игнат. Удружил. Хорошо, что поп уже ушел и не слышал этого тоста.
Она подняла глаза.
Евдокия сидела прямо, с легкой, застывшей улыбкой. Она не пила. Она смотрела перед собой, и в её взгляде читалось: «Пусть кричат. Пусть зовут ведьмой. Главное — он жив».
Глеб не кричал. Он просто поднял свой кубок со сбитнем, глядя на Марину поверх голов.
И чуть заметно кивнул.
Это был тост. Без слов.
«За нас. За то, что мы сделали».
Марина схватила свою чарку (с квасом, ей нужна была трезвая голова) и залпом выпила.
— Горько! — вдруг ляпнул какой-то совсем пьяный дружинник, перепутав повод.
Его тут же толкнули в бок: «Дурак, не свадьба же!».
Марина нервно хихикнула.
Действительно. Не свадьба.
Это были поминки. Поминки по её спокойной жизни.
Пир шел своим чередом — шумный, пьяный, пахнущий мясом и хмелем. Но для Глеба и Марины он стал лишь фоном, гулом в ушах.
Глеб, сидевший во главе стола, вдруг поморщился, коснувшись плеча. Поймал взгляд Марины. Едва заметно кивнул на боковую дверь.
— Марина, — тихо сказал он, когда она, якобы невзначай, подошла к его стулу. В шуме пира их никто не слышал. — Плечо горит. Огнем печет. Глянешь?
Она кивнула.
Это была её работа. И её единственный легальный повод коснуться его, не вызывая пересудов.
— Идемте в боковушку, Глеб Всеволодович. Тут грязно, и дым ест глаза.
Они вышли в небольшую комнату рядом с гридницей — «светлицу», где обычно хранили посуду и одежду. Здесь было тихо и прохладно. Сюда почти не долетал гул застолья, только глухие удары кубков о столешницы.
Евдокия осталась в зале занимать гостей. И это был подвиг с её стороны — отпустить их вдвоем, зная то, что она знала.
Глеб тяжело опустился на узкую лавку, выдохнул сквозь зубы.
Одной рукой, морщась от боли, сдернул пропитанную потом и сукровицей рубаху через голову.
Марина замерла на секунду.
Тело воина. Карта его жизни.
Старые, побелевшие шрамы от сабельных ударов. Круглый след от татарской стрелы. Синяки, полученные сегодня в давке.
И свежая, рваная рана на плече. Полевой цирюльник зашил её грубо, «через край», стянув края кожи суровой ниткой, как мешок с овсом. Вокруг раны кожа была красной, воспаленной.
— Коновалы… — прошептала Марина, моя руки в рукомойнике. — Кто ж так шьет…
— Живой — и ладно, — буркнул Глеб.
— Воспаления пока нет, — профессионально сказала она, касаясь горячей кожи. — Но швы грубые. Тянуть будет долго. Рукой не двигай.
Она достала из поясной сумки баночку с мазью (нутряной жир, прополис и немного ледокаина из её запасов — совсем чуть-чуть, чтобы снять боль).
Её пальцы, прохладные и мягкие, скользнули по его горячему плечу, втирая мазь.
Глеб вздрогнул. Мышцы под её пальцами стали каменными.
— Больно? — Марина отдернула руку.
— Нет, — хрипло, почти шепотом ответил он. — Наоборот.
Он поднял на неё глаза.
В них, затуманенных болью, усталостью и хмелем, была такая тоска, такая неприкрытая мужская жажда, что Марине захотелось завыть. Воздух в тесной каморке наэлектризовался.
— Ты сегодня… страшная была, — вдруг сказал он, не отводя взгляда. — Там, на санях. С факелом в руке. Волосы по ветру, глаза горят… Красивая и страшная. Как валькирия из варяжских сказок. Я думал, мне мерещится.
— Я просто хотела жить, Глеб. — Марина бинтовала плечо, стараясь не смотреть ему в лицо. — И чтобы ты жил. Я эгоистка.
— Жил…
Он вдруг перехватил её руку — здоровую, но испачканную сажей. Прижал её ладонь к своей щеке.
Жесткая, колючая щетина царапнула кожу.
— А как жить теперь, Марина? Я ведь должник твой. И не только за жизнь. Ты мою честь спасла. Мой город.
Он потерся щекой о её ладонь, как большой, усталый зверь.
— Я же вижу, как ты смотришь. И ты видишь, как я смотрю. А у меня — венчание. У меня — долг.
Сердце Марины колотилось где-то в горле.
— Ты мне кофе заказал, — улыбнулась она грустно, пытаясь перевести всё в шутку, хотя губы дрожали. — Три мешка. Мы в расчете, Воевода.
— Не в расчете, — он покачал головой, и в глазах его мелькнула тьма. — Ох, не в расчете мы с тобой, лекарка…
Глеб потянулся к ней. Медленно, давая шанс отстраниться.
Марина не отстранилась.
