Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро

Это было круче, чем «я тебя люблю».

Это было: «Я позаботился о твоем будущем, даже когда у меня самого его не было».

— Спасибо, Глеб Всеволодович, — шепнула она, утыкаясь носом в его пахнущий гарью, кровью и морозом тулуп. — Только ты сам это зерно пить будешь. Я тебе столько наварю — сердце выскочит.

— Выскочит… — эхом отозвался он, прикрывая глаза. — Оно и так уже… не на месте.

Сани подкатили к городским воротам.

Створки распахнулись со скрежетом.

Их встречали.

Весь посад высыпал, несмотря на ночь. Люди с факелами, бабы в платках, дети. Молва летела быстрее ветра: «Ведьма-лекарка Воеводу привезла! Игнат-кузнец нечисть побил! Живые!»

Сани въехали на площадь перед Детинцем.

Гул толпы накрыл их, как волна. Кто-то кричал «Ура!», кто-то плакал, кто-то тянул руки.

Марина отстранилась от Глеба. Магия близости в тесных санях рассеялась. Они вернулись в социум.

К саням, расталкивая стражу, бежала женщина.

В распахнутой богатой шубе, простоволосая (платок сбился на плечи), с безумными от надежды глазами.

Евдокия.

— Глеб! Глебушка!

Глеб встрепенулся. Он попытался встать, опираясь на борт, скрипнув зубами от боли.

— Дуня…

Марина сжалась. Ей захотелось исчезнуть, стать невидимой, провалиться сквозь дно саней в снег.

Она видела, как Евдокия подбежала, как упала на колени прямо в грязный, утоптанный снег у полозьев, хватая мужа за руки, целуя его грязные, окровавленные рукавицы.

— Живой… Господи, живой… Богородица спасла…

Глеб, морщась, перевалился через борт и спрыгнул к ней. Обнял здоровой рукой, прижимая к себе рыдающую жену.

— Ну всё, всё… Будет тебе, родная. Вернулся я. Жив.

Это была сцена воссоединения семьи. Святая. Неприкосновенная.

Марина сидела в санях, чувствуя себя лишней деталью в этом механизме счастья. Чужеродным элементом.

Игнат уже слез, обнимаясь с сестрой и племянниками. Кузьму качали стражники. Афоня давно шмыгнул в тень под крыльцо.

Марина медленно, стараясь не привлекать внимания, выбралась из саней с другой, темной стороны.

Она поправила сбившийся платок.

Холод снова пробрался под одежду. Тепло Глеба осталось там, в санях. А здесь была реальность.

Она сделала шаг назад, в темноту, уступая место законной, венчанной жене.

«Мое дело сделано, — подумала она горько. — Мавр может уходить».

И тут Евдокия подняла голову от груди мужа.

Она увидела Марину, отступающую в тень.

— Марина! — крикнула она звонко, на всю площадь.

Толпа затихла.

Евдокия встала. Лицо её сияло слезами и счастьем. Шуба была в снегу, но она казалась величественнее любой царицы.

Она подошла к Марине.

И, к ужасу последней, поклонилась ей в пояс. Глубоко. При всем честном народе, при страже, при Дьяке.

— Спасительница ты наша… — сказала жена Воеводы, выпрямляясь. — Век не забуду. Сестра ты мне теперь кровная. Что моё — то твоё.

Она схватила руку Марины (грязную, в саже) и потянула её к Глебу.

— Глеб! Смотри! Это она! Она тебя вытащила! Она, Игнат да Кузьма! Она в огонь пошла ради тебя!

Воевода стоял, опираясь на плечо подоспевшего дружинника.

Он смотрел на двух своих женщин.

Одну он уважал, жалел и был с ней повенчан Богом.

Другую он хотел, любил и был повязан с ней кровью и тайной.

И теперь они стояли рядом, держась за руки. И он не мог выбрать, потому что выбор был невозможен.

— Вижу, Дуня, — тихо сказал он. — Вижу.

Его взгляд встретился с взглядом Марины. В нём было обещание. И тоска. И благодарность за те самые три мешка зерна, которые приедут весной.

— Домой идем, — скомандовал он хрипло, чтобы скрыть дрожь в голосе. — Все. И лекарицу зови, Дуня. Надо раны промыть. Да и угостить… победителей.

Марина хотела отказаться. Уйти в свою избу, запереться, выпить сбитня с Афоней и Ивашкой и разреветься.

Но из-за спин охраны вынырнула серая, неприметная тень.

Дьяк Феофан Игнатьевич.

Он подошел к ней вплотную и тихо, одними губами, шепнул на ухо:

— Не уходи, Марина. Ты теперь героиня. Народ не поймет, если сбежишь. Иди. Пей мед. Ты заслужила свое место за столом.

Он усмехнулся, и его глаза холодно блеснули.

— А сказ по «Белым» завтра напишешь. Лично мне.

Марина вздохнула.

Она посмотрела на Глеба. На Евдокию, которая всё еще держала её за руку. На ликующую толпу.

Это была её победа. И её ловушка.

— Идемте, Глеб Всеволодович, — сказала она своим «рабочим» тоном, пряча чувства глубоко внутри. — Рану вашу гляну. А то загноится еще, не дай Бог. Химия — она ухода требует.

Она пошла следом за четой Воеводы, вступая в ворота Детинца не как гостья, а как равная.

Глава 12.3

Тост за ведьму

Терем Воеводы гудел, как разстревоженный улей, в который вдруг принесли бочку меда.

В огромной гриднице было жарко натоплено. После ледяного, могильного ада Волчьей Пади этот жар казался густым, плотным, живым — его хотелось не просто чувствовать, его хотелось пить, вдыхать, чтобы отогреть промерзшие души.

Длинные дубовые столы, расставленные покоем (буквой «П»), ломились.

Слуги метали на них всё, что нашлось в погребах и было припасено к Масленице: огромные, дымящиеся куски запеченной свинины, горы квашеной капусты с клюквой, моченые яблоки, пироги с зайчатиной и рыбой. В ендовах и братинах плескался мед и хмельное пиво.

Пахло воском, жареным мясом, распаренными вениками (многие успели ополоснуться в бане), потом и крепким хмелем.

Марина сидела по правую руку от Евдокии, на женской лавке, но близко к «красному углу». Место почетное, небывалое для простолюдинки, но жутко неудобное.

Она чувствовала себя самозванкой на чужой свадьбе. Или Золушкой, которая не успела переодеться к балу.

На Евдокии был парчовый летник, расшитый жемчугом. На Марине — всё то же суконное платье, в котором она кидала горшки с напалмом. Подол в саже, рукав порван о гвоздь, от волос пахнет дымом и паленой шерстью.

Она пыталась спрятать грязные руки под стол, но понимала: бесполезно.

Впрочем, никто не морщил нос. Героям можно всё. Сегодня грязь на её одежде была почетнее золотого шитья.

Во главе стола сидел Глеб. Бледный, с туго перевязанным плечом, он сидел прямо, как меч, хотя Марина видела, чего ему это стоило. Он пил только сбитень, но глаза его блестели лихорадочным, злым блеском выжившего.

— Тишина! — провозгласил тучный, басовитый отец Варфоломей, с трудом поднимаясь с кубком в руке.

Гул стих, только ножи звякнули о тарелки.

Священник обвел присутствующих строгим, пастырским взглядом. Его густая борода, в которой застряла капуста, тряслась от торжественности.

— Братья и сестры! — загудел он, перекрывая