Невеста для Белой Короны, или как не влюбиться и не умереть во Дворе - Анна Флин

Изображают — ключевое слово. Ткани колышутся от любого движения, не скрывая ровным счётом ничего. Чужие локти, чужие волосы, чужие взгляды. Воздух плотный, пахнет новой тканью, потом, чужими страхами и чем-то сладковатым, от чего сразу хочется открыть окно. Если бы оно тут было. Если бы здесь вообще предполагалось, что кому-то может понадобиться свежий воздух. В руки каждой из нас суют по свёртку. Без церемоний, почти швыряют. Постельное бельё. Белое. Конечно, белое. Всё здесь белое. — Заправить, — рявкает служанка так, что у нескольких девушек дёргаются плечи. — Быстро. Чтобы ни складки. Она хлопает в ладони, как в казарме, и проходит вдоль рядов, выискивая, на ком сорваться первой. — Живее! Это вам не дом! Вот именно, — хочется ответить. — Слава всем возможным богам, что не дом. Я смотрю на матрас. Потом на бельё. Потом на себя. Платье длинное, тяжёлое, рукава — до самых запястий. В таком наряде даже чашку взять — испытание, а мне предлагают заправить постель. Алё. Серьёзно? Ненавижу это. Прямо физически ненавижу. В груди поднимается знакомая, вязкая злость — та самая, холодная, рациональная, которая появляется не от обиды, а от абсурда. Всю жизнь бытовая возня вызывала у меня глухую ярость: бессмысленную, повторяющуюся, пожирающую время и внимание, которое можно было бы потратить на что-то настоящее. Я всегда считала, что взрослый человек не обязан доказывать свою ценность ровностью простыни. И вот тут характер подаёт голос. Я могу подчиняться правилам, если они разумны. Могу терпеть, если понимаю цель. Но унижаться — нет. Никогда. Даже если на мне красивое платье и вокруг сотня свидетелей. Особенно если сотня свидетелей. Девушки вокруг уже суетятся. Кто-то неловко, путаясь в простынях. Кто-то делает слишком старательно, с выражением лица «поставьте мне пятёрку». Кто-то, судя по движениям, явно тренировался всю жизнь и сейчас чувствует себя почти в своей стихии. А я стою. Просто стою и смотрю на этот фарс. — Ты! — резкий голос прямо в ухо. — Чего встала? Служанка нависает надо мной, и в её взгляде столько злости, будто я лично ответственна за её жизненные неудачи. — Я… — начинаю и тут же замолкаю. Отличное начало, просто блеск. — Я не понимаю, как это делать в таком платье. Ложь. Понимаю. Просто не хочу. И это, кажется, злит её ещё больше. — Одна выходка — и я тебя накажу, — отрезает она. — Делай! Зубы сжимаются так, что начинает ныть челюсть. Характер рвётся наружу, требует сказать что-нибудь острое и незабываемое, но мозг включает аварийный тормоз. Ладно. Присаживаюсь на корточки и начинаю заправлять постель. Медленно. Очень медленно. С той особой, выверенной медлительностью, которая говорит громче слов. На «отвали», как говорится, но с элементами художественного саботажа. Простыня не хочет ложиться ровно, словно у неё есть собственное мнение по поводу происходящего. Пододеяльник упорно скручивается в узел, будто тоже протестует. Рукава платья лезут куда не надо, цепляются за углы матраса, тянут назад, мешают, путают движения. Пальцы неловкие, непривычные, как будто я впервые в жизни вижу ткань и искренне удивляюсь, что с ней вообще можно что-то сделать. Двигаюсь нарочно неуклюже. Замедляю каждое движение, делаю лишние паузы, перекладываю угол простыни туда и обратно, создавая видимость старания. Внутри при этом идёт совсем другой процесс — холодный, расчётливый. Я наблюдаю. Считаю взгляды. Отмечаю, кто уже смотрит с раздражением, кто с торжеством, а кто с тем самым удовольствием, с каким люди наблюдают за чужим унижением, лишь бы не быть на моём месте. И да — именно в этот момент мне отчётливо хочется поджечь матрас, устроить небольшой контролируемый пожар и уйти красиво, под аплодисменты, желательно под музыку и с эффектным поворотом головы. Из принципа. Но время тянется. Одна за другой девушки заканчивают, отходят в стороны, выпрямляются, переглядываются. Кто-то смотрит на меня с жалостью. Кто-то — с откровенным презрением. У некоторых во взгляде появляется облегчение: хорошо, что не я . — Она что, совсем тупая? — шепчет кто-то, даже не стараясь быть тихой. Смех прокатывается по спальне. Колючий, неприятный, липкий. Такой, который не забывается. Я продолжаю возиться. Нарочно долго. Слишком долго. Служанки начинают закипать. — Быстрее! — рявкает одна. — Ты издеваешься? — подхватывает другая. — Поторопись, глупая! Слова бьют больнее пощёчин. Девушки смотрят так, будто я — официально назначенное слабое звено. Та, на которой удобно отыграться и почувствовать себя сильнее. И меня это злит. Внутри что-то щёлкает, встаёт на место. Я заканчиваю, выпрямляюсь, отряхиваю платье. Постель выглядит… сносно. Не идеально. — Запомни, — шипит служанка, наклоняясь ко мне. — Здесь слабых не держат. Мы ещё посмотрим, — думаю я, глядя ей прямо в глаза. Нам раздают листы — плотные, шершавые, похожие на пергамент. Их суют в руки без объяснений, так же резко и небрежно, как всё здесь. Листы холодные, слегка пахнут пылью. Поверх — перья. Настоящие. Длинные, тёмные, с неровными кончиками. Тяжёлые. Неудобные. Такие, которыми невозможно писать быстро, легко или без ошибок. Несколько девушек рядом ахают — кто-то с восторгом, кто-то с паникой. Одна прижимает перо к груди, как драгоценность. Другая крутит его в пальцах и тут же роняет, краснея и суетливо подбирая с пола. Служанка тут же шипит на неё, будто на провинившееся животное. Я держу перо двумя пальцами и чувствую, как оно тянет руку вниз, словно проверяет, достойна ли я вообще его касаться. Отличный инструмент для унижения: медленный, капризный, требующий покорности и терпения. Смотрю на это сомнительное богатство и понимаю предельно ясно: сейчас будет хуже. Потому что всё до этого было разогревом. А вот это — уже начало настоящего спектакля. — Вы пойдёте на занятия, — объявляет служанка. — Учиться письму и основам. Письму. Смотрю на перо, потом на свои пальцы — тонкие, чужие, слишком юные — и испытываю почти детский, унизительный ужас. Я привыкла держать в руках инструменты, от которых зависели решения, деньги, судьбы проектов. Клавиатуры, маркеры, планшеты, формулы. А теперь — это. Как этим вообще пользоваться? — думаю я, вертя перо, которое норовит выскользнуть, словно насмехаясь. Отлично. Новый уровень открыт. Нас выстраивают. Ровно. Как скот перед перегоном. Коридоры тянутся длинными, светлыми кишками дворца — холодный камень под ногами, высокие своды над головой. Шаги эхом отражаются от