Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро

— Во, дело! — одобрил Ивашка. — Как наш Дьяк. Баш на баш. Услуга за услугу.

— Именно. Победили они ведьму. Не силой, а хитростью. Водой её облили — она и растаяла, как снег по весне. Приходят к Чародею за наградой. А там…

Марина замолчала.

В печи треснуло полено, выбросив сноп искр.

— Что там, матушка?

— А там оказалось, что Великий Чародей — никакой не маг. А обычный человек. Маленький, лысый и испуганный. Сидел за ширмой и дергал за веревочки, пуская дым и грохот, чтобы всех пугать.

— Тю… — разочарованно протянул Ивашка. — Обманщик?

— Нет. Просто… человек, который тоже заблудился. Он сам туда прилетел на… на большом пузыре по ветру. И стал править, потому что люди хотели верить в чудо.

— А Маша? — тихо спросила Дуняша. — Вернулась она домой?

— Вернулась, — сказала Марина, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Оказалось, что у неё были волшебные красные башмачки. Она могла вернуться в любой момент. Просто надо было поверить в себя. Стукнуть каблучком о каблучок и сказать: «Нет места лучше дома».

В избе повисла тишина.

Только ветер выл за стеной, напоминая, что здесь — не сказка. Здесь нет волшебных башмачков. И каблуком хоть обстучись — в XXI век не попадешь.

— Хорошая сказка, — зевнул Ивашка, устраиваясь на лавке. — Только жалко, что Чародей ненастоящий. С настоящим-то сподручнее было бы.

— Настоящие чародеи, Вань, — Марина встала, чтобы погасить лучину, — это мы сами. Когда страшно, а мы идем. Когда холодно, а мы греем.

Она задула огонек.

Темнота мгновенно наполнила избу, оставив только красноватый отсвет из устья печи.

Марина легла на свою лавку, укрываясь тулупом поверх одеяла.

В сказке Элли (или Маша) вернулась к маме и папе.

А Марина осталась здесь.

В чужом городе, который осаждает нечисть. С чужим именем на устах.

«Нет места лучше дома», — мысленно повторила она.

Но где её дом теперь?

Там, в Москве 2025-го, где ипотека и пустая квартира? Или здесь, где пахнет полынью, где под боком сопит приемыш-беспризорник, а где-то в степи едет мужчина, который ей даже не муж?

Мужчина, у которого есть своя, настоящая жена. Евдокия. Добрая, светлая, которая дала Марине платье и называет сестрой.

Совесть кольнула острой иглой.

«Я как та злая ведьма Гингема, — подумала Марина горько. — Прилетела в урагане и заняла чужую поляну. Только водой меня не растопишь. Я уже ледяная».

Сон навалился тяжелый, без сновидений.

За окном бродили Белые, шепча слова, от которых стыла кровь. Но в «Лекарне» спали крепко. Соль на пороге и железо в стенах держали оборону.

Пока держали.

Глава 12.1

Письмо

Утро вторника выдалось обманчиво ясным. Мороз звенел, снег искрился, но город уже не был прежним. Люди передвигались перебежками, от избы к избе, стараясь не смотреть в сторону леса, где синели длинные тени.

В «Лекарне», однако, было не протолкнуться.

Новая задумка Марины работала безотказно.

— В очередь, служивые! — командовал Ивашка, стоя за новой витриной-горкой (Микула сработал на совесть: дубовая, темная, солидная лесенка).

На полках красовались не скрабы, а «Ратный припас»:

• «Сбитень Монастырский» (с полынью). Горячий, в глиняных стаканах.

• «Соль Четверговая» (в холщовых мешочках с печатью — выжженным крестом).

• Сухари с чесноком (чеснок в народе тоже считался оберегом).

Стражники, сменяющиеся с постов, заходили угрюмые, промерзшие до костей. Они пили горькое варево залпом, крякали, вытирая усы, и покупали мешочки с солью.

— Злая у тебя вода, хозяйка, — сипел один, бросая медяк на стойку. — Внутрях жжет, как крапива.

— Зато мозги на место ставит, — парировала Марина, протирая стойку. — Пей. Горечь страх выгоняет.

Она чувствовала себя барменом в прифронтовой полосе.

Афоня сидел на верхней балке под потолком (его новое «дозорное гнездо») и наблюдал за входящими. Если кто-то казался ему «нечистым», он ронял сверху щепку. Пока щепки не падали.

Ближе к полудню гул толпы снаружи изменился.

Это был не базарный гомон. Это был тревожный, нарастающий ропот, переходящий в крик.

— Расступись! — заорал кто-то истошно.

Марина выглянула в окно.

По улице, ведущей от ворот (которые открыли всего на минуту для обоза с дровами), несся конь.

Страшный конь.

Вороной, огромный, но сейчас он был седым от инея и мыльной пены. Бока вздымались как кузнечные меха, из ноздрей валил пар столбами. Он шел не рысью, а шатким, пьяным галопом, сбивая людей, уже ничего не видя перед собой.

В седле сидел человек.

Точнее, лежал. Он припал к гриве, обхватив шею животного руками. На спине его тулупа расплывалось темное, почти черное пятно. Кровь на морозе застыла ледяной коркой.

— Держи его! — кричали стражники, бегущие следом.

Но конь не остановился ни у Приказной избы, ни у церкви.

Он, повинуясь какому-то звериному чутью (или запаху тепла и кофе?), рванул к единственному яркому пятну на улице. К вывеске «ЛЕКАРНЯ».

Прямо к крыльцу Марины.

Грохот копыт оборвался. Конь поскользнулся на наледи, с хрустом упал на передние колени, и всадник мешком свалился в сугроб у самого порога.

— Ивашка, дверь! — закричала Марина, срывая с гвоздя ножницы (зачем? инстинкт!). — Все назад!

Она выскочила на крыльцо без шубы, в одном платье.

Толпа уже окружила упавшего.

— Не трогать! — рявкнула она так, что мужики отпрянули. — Кузьма! Ко мне! Тащите его внутрь!

— Барыня, да он же… мертвый…

— Внутрь, я сказала! Он еще теплый!

Внутри «Лекарни» воцарился хаос, но хаос управляемый.

Раненого — молодого парня с белым, как мел, лицом — положили на широкую лавку.

— Срезай тулуп! — командовала Марина Дуняше. — Ивашка, «огненную воду» и кипяток! Живо!

Кузьма и двое стражников стояли рядом, тяжело дыша, сжимая бердыши.

— Это ж Семён, — прошептал Кузьма, глядя на лицо парня. — Из личной сотни Воеводы. Гонец.

Сердце Марины пропустило удар.

Личная сотня. Глеб.

— Живой?

Марина приложила ухо к груди парня. Сквозь толстую рубаху и запах пота она услышала звук. Сердце билось. Глухо, рвано, как птица в клетке, но билось.

— Стрела, — констатировала она, увидев рваную рану под лопаткой. — Навылет прошла. Крови много потерял, но легкое, кажется, цепляет краем. Замерз он сильно.

Она подняла глаза на Кузьму.

— Он что-то говорил?

— Хрипел только, — мрачно ответил десятник. — «Засада» вроде… И «Волчья Падь».

В этот момент Семён открыл глаза. Мутные, затянутые пеленой боли.

Его рука судорожно дернулась к пазухе.

— Воевода… — прошептал он, и изо рта пошла розовая пена. — Пакет… Жене…

Он попытался вытащить что-то из-за окровавленной рубахи. Пальцы не слушались, скрюченные морозом.

Кузьма переглянулся с Мариной.

В избе повисла тишина.

Все знали: «Жена» — это Евдокия.