Дом для Маргариты Бургунской. Жена на год - Людмила Вовченко

Сейчас уксусом пользовались все: кухня, прачечная, кладовые. И Клер первой гордо говорила приезжим дамам, что «у нас всё делается правильно, а не как у людей».

Клер… Маргарита улыбнулась, увидев её вдалеке: та отдавала распоряжения дворовым так, словно родилась управляющей. Осанка, голос, взгляд — и ни тени прежней девичьей паники. Когда-то она заламывала руки и шептала о фаворитке, о ядах, о выкидышах. Теперь она умела одной фразой поставить на место поставщика и не дрогнуть, если тот пытался подсунуть сырое полотно или гнилое зерно. Женщина взрослеет быстро, если рядом нет никого, кто будет за неё решать.

Слева от двора тянулась новая дорожка к мастерским. Её выложили камнем, не самым ровным, но крепким. Справа — аккуратный ряд домиков, ещё не «улица», но уже не временное. Каждому дому — небольшой огород, в углу — сарай, у крыльца — лавка. Здесь жили те самые семьи, которых Маргарита когда-то собрала с ярмарки — не по жалости, а по расчёту и здравому смыслу.

Расчёт оправдался.

Плотники сделали дом тёплым. Кузнец — надёжным. Сапожник — удобным. Портниха — человеческим.

Портниха теперь работала не только на дом, но и на продажу: простые, прочные детские рубашки, бельё, полотенца, шерстяные чулки. Маргарита давала ей заказы крупно — и никогда не торговалась, если работа была сделана честно. А когда у портнихиной дочери начались первые «женские» беды и весь дом забегал, как курица без головы, Маргарита просто закрыла дверь кабинета, послала за Агнешкой и сказала спокойным тоном врача:

— Не драматизируем. Это не проклятие и не наказание. Это физиология.

Агнешка тогда долго молчала, прищурившись, потом процедила:

— Ты как скажешь, госпожа. Ты всё называешь своими словами. Иногда мне от этого хочется тебя в церковь отвести — и оставить.

— Спасибо, я сама дорогу знаю, — парировала Маргарита.

И с тех пор Агнешка повторяла всем желающим: «Госпожа странная, но умная. И руки у неё чистые, и голова холодная». Это от знахарки звучало как благословение.

Впрочем, и церковь здесь тоже изменилась. Маленькая деревенская церквушка, которая когда-то стояла перекошенная и обиженная на мир, теперь была подправлена: новая кровля, аккуратные лавки, чистая утварь. Не роскошь — приличие. Священник, которого когда-то сослали «в даль за мягкость», теперь выглядел гораздо спокойнее и крепче. Он не стал другим — он просто перестал чувствовать себя одиноким.

И всё равно продолжал, как по расписанию, спорить с Агнешкой.

— Женщина должна приходить на службу, — говорил он строго, но с улыбкой.

— Женщина должна лечить людей, — отвечала она тем же тоном. — А ты лечи души, отец. Только не лезь в мои травы.

— Травы без молитвы — как суп без соли.

— А молитва без трав — как твоя постная похлёбка, — фыркала Агнешка. — Живот урчит, а толку нет.

Они спорили так, что Маргарита иногда смеялась, держась за живот — теперь уже не от беременности, а от самой жизни. Иногда спор подхватывал Лоран, добавляя пару сухих фраз, и тогда Агнешка мгновенно переходила в нападение:

— Ты, моряк, вообще молчи! У тебя в голове ветер и море!

— А у вас, мадам, — отвечал он невозмутимо, — шторм и полынь.

— Полынь полезна!

— Только не в молоко.

И Маргарита каждый раз отмечала про себя, что это — богатство. Когда рядом люди, с которыми можно спорить и смеяться, значит, ты больше не живёшь в режиме осады.

Аделаида выросла в девочку, которая никогда не просила разрешения быть собой. В ней было что-то королевское — не титулом, а осанкой. Она ходила по дому уверенно, говорила чётко и терпеть не могла, когда ей отвечали «потом».

— Мама, я хочу знать сейчас, — заявляла она, стоя на пороге кабинета.

Маргарита поднимала на неё взгляд от бумаг, делала вид, что страшно строга, и отвечала:

— Сейчас ты хочешь знать, почему небо голубое. А через пять минут ты захочешь знать, почему люди врут. Выбирай, что тебе важнее сегодня.

Аделаида думала — всерьёз, как взрослая — и почти всегда выбирала второе. Это раздражало Маргариту и одновременно радовало так, что хотелось обнять дочь и никогда не отпускать.

Мальчик… мальчик был другим.

Ему дали имя Жюльен — звучное, благородное, привычное для эпохи и достаточно спокойное, чтобы не привлекать лишнего внимания. Он не был шумным ребёнком. Он был внимательным. Наблюдательным. И упрямым так, что иногда Маргарита смотрела на него и думала, что природа явно смеётся над людьми, которые верят в «слабый пол» и «сильный пол». Сила вообще не делится так просто.

Жюльен любил конюшню. Любил собак. Любил мастерские. И терпеть не мог, когда кто-то говорил ему «это не для детей».

Однажды он пришёл к матери, испачканный в саже, и серьёзно сказал:

— Я буду делать подковы.

Маргарита подняла бровь:

— Прекрасно. Тогда начни с того, что вымоешь руки. Потом скажешь это кузнецу. И послушаешь, что он тебе ответит.

Жюльен ушёл и вернулся через час — чистый, но всё такой же решительный.

— Он сказал, что сначала надо научиться держать молоток, — доложил он, словно отчёт.

— Умный человек, — сказала Маргарита. — Я рада, что ты его слушаешь.

Лоран слушал Маргариту иначе. Не как мужчина женщину и не как хозяин хозяйку — как партнёр партнёра. Он появлялся в поместье так же, как и раньше: без лишнего шума, без пафоса, без громких слов. Но теперь его присутствие стало частью ритма дома. Он мог отсутствовать неделями, а потом вернуться, принести с собой новости, редкие ткани, книгу, которая пахла морем и чужими руками, и — самое главное — спокойствие.

Они не называли друг друга вслух теми словами, которые было принято произносить в обществе. Не «муж», не «жена». И не «любовники» — это слово было слишком грубым и слишком чужим для того, что между ними стало.

Это было проще и честнее: они были людьми, которые выбрали друг друга.

Иногда — ночью, когда дом затихал и слышно было только дыхание детей и потрескивание дров, — Маргарита ловила себя на том, что вспоминает тот первый поцелуй, как точку, где всё изменилось. Не потому что вспыхнула страсть. А потому что она впервые позволила себе не только строить и защищаться, но и принимать.

Ирония судьбы была в том, что её пытались сделать «неудобной женой», а она стала неудобной для всех, кто хотел управлять ею. Она выстроила жизнь так, что любые чужие планы рассыпались о её порядок.

Социум принял это постепенно. Сначала осторожно. Потом с интересом. Потом — с уважением.

Породистых щенков покупали не для моды — для дела.