Дом для Маргариты Бургунской. Жена на год - Людмила Вовченко
Мысли о Лоране возникли сами собой, но не мешали. Он не вторгался в пространство, не требовал внимания. Он просто был возможностью, которую она могла рассмотреть, когда сочтёт нужным.
Это устраивало её куда больше, чем давление или красивые слова.
Когда солнце скрылось за деревьями, Маргарита поднялась. Дом снова зажёг огни — ровно, без суеты. Впереди был аукцион. Потом — новые договорённости. Потом — город, театр, деловые разговоры, которые будут уже не про вход, а про влияние.
Но сегодня — сегодня она позволила себе просто зафиксировать результат.
Дом её приняли.
Правила — услышали.
Её — увидели.
А дальше… дальше она будет выбирать сама.
Вечер опустился на поместье мягко, почти неслышно, как тонкая шаль на плечи. День был долгим, насыщенным, и тело помнило каждое движение, каждое слово, каждую улыбку, брошенную между делом. Воздух в доме уже остыл, в коридорах пахло лавандой и свежевымытым деревом, а из открытого окна тянуло садом — землёй, травой, влажной листвой.
Она стояла у стола, перебирая бумаги скорее по привычке, чем по необходимости. Мысли всё равно ускользали, возвращаясь к одному и тому же — к ощущению чужого присутствия, которое стало слишком привычным, чтобы его игнорировать, и слишком важным, чтобы делать вид, будто его нет.
Он вошёл тихо. Она не обернулась сразу — узнала по шагам, по паузе у порога, по тому, как изменилось само пространство комнаты. Так бывает, когда рядом человек, чьё присутствие ощущаешь кожей.
— Ты устала, — сказал он негромко. Не вопрос, а констатация.
— Немного, — ответила она честно и только тогда повернулась.
Он был без плаща, в простой тёмной куртке, волосы ещё хранили прохладу вечера. Слишком близко. Или это ей так казалось. Она поймала себя на том, что смотрит на его руки — сильные, спокойные, уверенные. Эти руки уже не раз помогали, держали, подхватывали — без лишних слов, без претензий.
— День был… насыщенный, — добавила она, словно оправдываясь. — Но хороший.
Он улыбнулся — криво, той самой улыбкой, от которой у неё всегда сбивалось дыхание. Не потому, что она была красивой, а потому что в ней было слишком много живого, настоящего.
— Ты умеешь делать так, что вокруг тебя всё становится… устойчивым, — сказал он после паузы. — Даже когда кажется, что мир трещит.
Она усмехнулась, но в этом не было привычной иронии.
— Я просто не люблю, когда меня шатает, — ответила она. — И когда тех, за кого я отвечаю, шатает тоже.
Молчание между ними повисло плотное, наполненное. Не неловкое — наоборот. То самое, в котором слишком много сказанного без слов. Она первой отвела взгляд, сделала шаг в сторону, но он тоже шагнул — почти одновременно. Расстояние между ними исчезло так внезапно, что она даже не успела подумать, правильно ли это.
Импульс был мгновенным. Тепло его руки, коснувшейся её запястья — не сжимая, не удерживая, просто обозначая присутствие. Она вздохнула — тихо, почти неслышно, но этого оказалось достаточно. Он наклонился, и поцелуй случился так же естественно, как вдох.
Сначала — коротко. Почти проверяя. Как вопрос без слов.
А потом — глубже. Осознанно. Когда они оба поняли, что отступать уже не хотят.
В этом поцелуе не было спешки, но была сила. Тепло его губ, уверенность, с которой он держал её, и то, как она сама ответила — не как женщина, потерявшая контроль, а как та, что прекрасно знает, чего хочет и что выбирает.
Она первая отстранилась, положив ладонь ему на грудь. Сердце билось ровно, сильно.
— Мы не можем… — начала она и остановилась.
— Я знаю, — ответил он сразу. — И ты знаешь, что я знаю.
Она посмотрела ему в глаза — внимательно, долго, словно проверяя, не исчезнет ли это ощущение, если назвать всё своими именами.
— Это не будет просто, — сказала она тихо. — И не будет правильно по всем правилам.
— Я никогда не жил по всем правилам, — усмехнулся он. — Но я живу по своим.
Она улыбнулась в ответ — впервые за долгое время без защиты, без расчёта. Просто так.
— Тогда мы договорились, — сказала она. — Без иллюзий. Без обещаний, которые нельзя выполнить.
— Но с честностью, — добавил он.
— И с выбором, — кивнула она.
Он снова наклонился, уже медленнее, будто давая ей время передумать. Она не отстранилась. Этот поцелуй был другим — тише, глубже, почти нежным. В нём было не желание доказать, а желание быть рядом.
Когда он ушёл, в доме стало непривычно тихо. Она подошла к окну, вдохнула ночной воздух и вдруг поймала себя на том, что улыбается.
Не как женщина, которой вскружили голову.
А как та, что наконец позволила себе жить — не вопреки, не наперекор, а по своему выбору.
Эпилог
К осени здесь всегда пахло одинаково — яблоками, влажной землёй и тёплым дымом из кухни. Но Маргарита знала: одинаковым это кажется только тем, кто приезжает раз в год и смотрит глазами гостя. Дом же жил так, как живут живые существа — меняясь тихо, упрямо, не спрашивая разрешения.
Над садом висел тонкий туман, и в нём растворялись очертания старых яблонь, которые она когда-то приказала не рубить — «пока не покажут, на что способны». Они показали. Теперь ветви гнулись от плодов, а под ними, на деревянной скамье, стояла плетёная корзина — почти полная, и ещё одна — пустая, ожидающая.
Маргарита вышла на крыльцо без плаща, будто её тело окончательно решило: здесь ей можно. Холодок пробежал по коже, но был приятным, бодрящим. Она вдохнула — медленно, глубоко — и поймала себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз просыпалась с ощущением угрозы. Не «кто меня убьёт», не «кто меня выгонит», не «как выкрутиться». А просто — «что сегодня сделать первым».
Это было роскошью. И её личной победой.
Во дворе уже шла работа. Не суета — порядок. Под навесом стояли бочки: в одной — квашеная капуста, в другой — огурцы, а в третьей — яблочный уксус, который в своё время вонял так, что Клер грозилась выехать из поместья добровольно, лишь бы не нюхать «эту чёртову алхимию». Маргарита тогда смеялась — по-настоящему, до слёз, и повторяла, что воняет оно всего пару недель, а потом станет
