Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро

— Вот так, Игнат. Дно широкое, кверху сужается, как груша. Горлышко узкое, чтобы пена шапкой стояла. И ручку длинную, деревянную, чтоб под углом торчала. Медь самую чистую бери, звонкую.

Кузнец почесал затылок черным пальцем, оставляя след на лбу.

— Чудная посудина. Горшок не горшок, ковш не ковш. Возиться долго, выстукивать форму… Три гривны возьму.

Марина открыла рот, но Домна опередила её.

Купчиха шагнула вперед, уперев руки в бока, заслоняя собой свет.

— Три гривны⁈ — взвизгнула она так, что кони на улице шарахнулись. — Ты, Игнат, часом угаром не надышался? За кусок меди и палку? Да я за три гривны корову с теленком куплю!

— Так работа же тонкая… — начал оправдываться кузнец, отступая перед напором.

— Тонкая? Да ты мне прошлого года ухват ковал — погнулся через месяц! — Домна наступала как танк. — Полторы гривны. И то — из уважения к Евдокии Андреевне, что честь тебе оказала своим визитом.

Игнат глянул на молчаливую Евдокию, которая стояла у входа строгой черной тенью. Перекрестился.

— Ладно… Полторы так полторы. К вечеру будет готово.

Остановка вторая. Торговые ряды.

На рынке все товары были каменными.

Рыба лежала поленьями — хоть гвозди забивай. Мясо рубили топором, и от него отлетали ледяные красные осколки.

Марина целенаправленно шла к суконным рядам.

Здесь она отвела душу. Ей нужны были базовые вещи.

Она выбирала плотный, качественный лен на нижние рубахи. Шерстяное сукно на сменное платье (темно-синее, немаркое, практичное).

— И вот этот отрез, грубый, на порты, — командовала она приказчику. — И валенки. Размер… маленький, на отрока. И еще пару, побольше, на девицу.

Домна, наблюдавшая за тем, как растет гора покупок, подняла бровь.

— Ты чего, мать? Это ж холопская одежа. Ты Ивашке новые порты берешь? Не ношеные?

— И рубаху новую, — кивнула Марина. — И Дуняше платок расписной.

— Балуешь, — цокнула языком купчиха. — Сядут на шею. Оборвышам и старье в радость.

— Домна, — Марина посмотрела на неё серьезно. — Они не холопы. Они — лицо моего дома. Когда Ивашка подносит гостю чашку, гость не должен воротить нос от его лохмотьев. Опрятный слуга — это богатый гость. Это вклад в дело.

Домна задумалась. В её купеческой голове щелкнули невидимые счеты.

— А ведь верно… — протянула она. — Хитрá ты, Марина. Ох, хитрá.

Остановка третья. Резчик.

У мастера-резчика, старика Пахома, пахло липой и лаком.

— Вывеска нужна, — сказала Марина. — Щит дубовый, круглый.

— Что резать? — спросил старик, щурясь.

— Солнце. Но не простое.

Марина объяснила концепт. Черный круг (обожженное дерево), а из-за него вырываются золотые (крашенные охрой) лучи.

— «Черное Солнце», — прошептала Евдокия, разглядывая набросок. — Красиво. Строго. Но… язычеством отдает. Батюшка не одобрит. Скажет — идольское капище.

Она помолчала, а потом взяла уголек и приписала внизу, под кругом, замысловатую вязь.

— Напиши вот здесь, Пахом: «ЛЕКАРНЯ». И крестик малый сбоку. Вязь сделай красивую, уставную. Чтоб как в псалтыре.

— Лекарня? — переспросил резчик, уважительно глядя на жену Воеводы. — Это дело богоугодное. Сделаю. Завтра забирайте.

Марина восхищенно посмотрела на Евдокию.

— Евдокия Андреевна, голова у вас золотая.

— Я просто знаю своего духовника, — чуть улыбнулась та. — Если написано «Лекарня» — значит, дело божье, о немощных забота. И вопросов не будет.

Обратно ехали уже медленнее. Кони устали, мороз крепчал к вечеру, небо стало фиолетовым.

Марина сидела, прижавшись плечом к теплому боку Домны. В ногах и правда грели завернутые в тряпки горячие кирпичи.

Она смотрела на ледяное солнце, которое садилось за заснеженные крыши, окрашивая белый мир в кроваво-розовый цвет.

— Красиво, — прошептала она. — Но холодно.

— Ничего, — сказала Евдокия тихо. — Скоро Сретенье. Зима с весной встретится. Переживем.

Они подъехали к кофейне.

Марина выпрыгнула на скрипучий снег.

— Спасибо вам, девочки. Без вас бы я замерзла. И в прямом, и в переносном смысле.

— Заходи завтра, — махнула рукой Домна. — У меня баня натоплена будет, веничком попаримся. Погреемся по-бабьи.

Возок умчался, оставляя в морозном воздухе облака пара.

Марина подхватила тюки с одеждой и побежала в дом.

Глава 8.4

Обновки и технологии

— Принимай припас! — выдохнула она, сбрасывая тюки на лавку.

В избе пахло жарко и сытно: щами, которые томились в печи, и слегка подгоревшими желудями (Ивашка уже высыпал добычу на противень).

Мальчишка метнулся к ней, помогая стянуть тяжелый тулуп.

— Ну, Сморчок, — Марина потерла замерзшие щеки. — Теперь ты у нас не беспризорник, а человек при должности. А человек должен выглядеть прилично. Держи.

Она вытащила из мешка овчинный полушубок — не новый, но крепкий, ладно скроенный, пахнущий дубленой кожей. И пару новых, серых, жестких, как дерево, валенок.

Ивашка замер.

Он протянул руку, потрогал валенок. Потом полушубок.

— Это… мне? — голос его дрогнул. — Насовсем? Или поносить дали?

— Это твоя справа, — строго сказала Марина. — Пока работаешь — твоё. Уйдешь — сдашь обратно. Примеряй.

Ивашка сбросил свои драные чуни и, путаясь в рукавах, нырнул в полушубок. Он был ему великоват, на вырост, но после дырявого зипуна казался рыцарскими латами. А когда ноги нырнули в теплую, колючую шерсть новых валенок, на лице пацана появилось выражение абсолютного счастья.

— Жарко… — прошептал он, топнув ногой.

— А тебе, Дуняша, вот.

Марина протянула девушке пуховый платок. Серый, мягкий, пушистый, с узорами.

Дуняша ахнула, прижала платок к лицу.

— Матушка… Да он же как облачко… Барыни такие носят!

— А ты у меня не хуже барыни. Ты — моя правая рука. Носи на здоровье.

Ужин был праздничным. Щи с говядиной (Марина расщедрилась на рынке), ломоть свежего хлеба и горячий сбитень.

Ивашка ел так, как едят дети улицы: быстро, жадно, прикрывая миску локтем, словно кто-то сейчас отнимет. Он сидел на лавке в новых валенках, не желая их снимать даже за столом.

В избе было тихо, только ложки стучали.

И тут Ивашка почувствовал, что его кто-то трогает за ногу.

Он замер с ложкой во рту.

Посмотрел вниз.

У его левого валенка сидело Нечто. Маленькое, лохматое, похожее на клубок старой пыльной шерсти с глазами-бусинками. Нечто деловито ощупывало новый войлок мохнатой лапкой, проверяя качество валяния.

Ивашка проглотил, не жуя.

— Э… — сказал он. — У вас тут кошка? Или барсук?

Дуняша, сидевшая напротив, глянула под стол.

Её глаза округлились, лицо побелело, как мука. Ложка со звонким стуком упала в пустую миску.

— Чур меня! — взвизгнула она, задирая ноги на лавку. — Чур! Хозяин вышел! Сердится! Не признал чужого!

Она начала истово креститься, бормоча молитву.

Афоня (а это был он) недовольно фыркнул на крикливую девку. Он не любил шума за трапезой.

Он перевел взгляд на Ивашку. Встал на задние лапки, уперев передние (похожие на