Пособие по приручению принца. Инструкция прилагается - Katharina
Он не взбежал на балкон по парадной лестнице. Он просто подошел к его основанию и, не в силах быть на одном уровне с ними, остановился, глядя на них снизу вверх. Но в этот момент он казался выше всех.
— Хранитель… — прошептал кто-то в толпе, узнав его.
Сайрус услышал это. Он обвел толпу взглядом, и его голос, обычно такой тихий, что его приходилось слушать, наклоняясь, прозвучал с такой силой и чистотой, что его было слышно в самом дальнем углу площади.
— НЕТ!
Этот крик прозвучал как удар хлыста. Люди вздрогнули.
— Я больше не Хранитель! — объявил он, и его слова были обращены ко всем — к толпе, к принцу, к королю, и больше всего — к Свете, стоявшей на балконе с широко открытыми от изумления глазами. — Я отрекаюсь! Я слагаю с себя это бремя! Я отказываюсь быть тюремщиком! Тюремщиком ваших душ, ваших судеб, ваших чувств! — Он говорил, и его голос звенел от неподдельной, чистой страсти. Все те годы молчаливого наблюдения, все те дни ужаса и отчаяния, все те ночи, проведенные в поисках ответа, выплеснулись наружу в этом одном, огненном потоке. — Вы слушали принца! И он прав! Каждым своим словом! Этот мир… наша жизнь… это не строчки в книге! Это не сценарий, который нужно исполнять с покорностью раба! Я знаю! Я ДЕРЖАЛ ЭТУ КНИГУ В РУКАХ! Я читал ее! И я видел, как она умирает, когда мы пытаемся слепо следовать ее букве! — Он вытянул руку и указал на Свету. — Она! Она пришла сюда, из другого мира, не зная правил! И что она сделала? Стала слепо им следовать? НЕТ! Она смеялась над ними! Она ломала их! Она находила другие пути! Более умные! Более человечные! И что же? Мир рухнул? НЕТ! Он… он вздохнул полной грудью впервые за всю свою историю! Он начал оживать! Он начал становиться настоящим!
Сайрус делал паузы, давая своим словам проникнуть в ошеломленные умы. Он был не просто ученым, цитирующим свитки. Он был еретиком, проповедующим новую религию. Религию свободы.
— Мы думали, что пустота — это наказание за непослушание. А я говорю вам — пустота это БОЛЬ! Боль мира, который столкнулся с чем-то настоящим и не выдержал этого! Он привык к фальши! К предписанным улыбкам! К ритуальным поцелуям! А когда ему предложили настоящую ярость, настоящий цинизм, настоящую… любовь… он не выдержал! Он начал рассыпаться, потому что его фундамент был гнилым! Потому что он был построен на лжи!
Он снова посмотрел на Свету, и его взгляд смягчился, наполнился такой безграничной нежностью и болью, что у нее перехватило дыхание.
— Ты спрашивала меня, в чем сила. Ты предлагала свою жертву. Но ты была ближе к истине, когда просто жила. Ты проходила там, где герои в латах тонули в трясине, — потому что нанимала дилижанс! Ты открывала ворота, что не брали штурмом, — потому что вела переговоры! Ты обращала в бегство армии тьмы не мечом, а бухгалтерским отчетом и деловым предложением! Когда ты разбирала Темного лорда, как часовой механизм, вместо того чтобы сражаться с ним. В этом была сила! Сила твоего ума! Твоей воли! Твоего… твоего ненасытного, прекрасного, варварского желания жить так, как ты считаешь нужным!
Он сделал шаг вперед, его голос снова набрал силу, став властным и неуязвимым.
— И есть сила еще больше! Сила, перед которой меркнет любая магия сценария! Любое пророчество! Это сила чувства! Настоящего, неподдельного, невыдуманного! Чувства, которое рождается вопреки всему! Которое не прописано ни в одном свитке! Которое способно перевернуть мир с ног на голову!
Он глубоко вдохнул, и на площади не было слышно ничего, кроме его дыхания и биения тысяч сердец.
— Я люблю тебя, Света!
Эти слова прозвучали не как робкое признание, а как манифест. Как акт освобождения.
— Я люблю не Лилианну! Не избранную! Не героиню романтического фэнтези! Я люблю тебя! Библиотекаря из другого мира! Женщину, которая спасает королевства с помощью логистики и управленческих отчетов! Женщину, которая может усмирить дракона словом, а Темного лорда — психоанализом! Я люблю твой цинизм! Твою практичность! Твою ярость! Твою усталость! И ту бездну нежности, что ты прячешь ото всех, но показываешь мне!
Он говорил, и каждый его слово было гвоздем, вбиваемым в гроб старого мира. Он не просил. Он не умолял. Он провозглашал.
— И я не откажусь от этой любви! Не ради спасения мира! Не ради долга! Ни ради чего! Потому что наша любовь… наша настоящая, живая, непредписанная любовь… она и ЕСТЬ настоящее спасение! Она — та самая сила, что может заполнить пустоту! Не слепое следование букве, а искреннее чувство, идущее от сердца!
Он закончил. Он стоял внизу, запыхавшийся, с горящими щеками и сияющими глазами, глядя на женщину на балконе. Абсолютная тишина царила на площади. Даже пустота на горизонте, казалось, замерла, прислушиваясь.
И тогда случилось нечто.
Света, не выпуская руки принца, сделала шаг к краю балкона. Ее лицо было залито слезами, но это были слезы очищения. Она смотрела на Сайруса, на этого скромного архивариуса, который только что перевернул все ее представления о нем и о мире, и улыбалась. Это была не улыбка Лилианны. Это была улыбка Светы — широкая, немного неуклюжая, сияющая настоящей, ничем не сдерживаемой радостью.
— Я… — начала она, но слова застряли у нее в горце.
Но говорить было не нужно. Ее улыбка, ее слезы, ее рука, все еще сжимающая руку принца — не как возлюбленная, а как союзник — говорили сами за себя.
А потом тишину разорвал одинокий, но твердый голос. Это была Мария. Она вышла вперед, рядом с Сайрусом, и, глядя на Свету, крикнула:
— И я люблю Марка! И мы не хотим, чтобы наша любовь была всего лишь строчкой в книге!
И как по сигналу, голос Марка, громовой и уверенный, поддержал ее:
— Да! Мы боремся за наше право любить!
И еще один голос. И еще. И еще. Сначала робко, потом все смелее. Не крик толпы, а отдельные голоса, признающиеся в своем неповиновении сценарию. В своих настоящих чувствах. В своей воле.
И пустота... дрогнула. Это был не звук и не движение. Это было ощущение, пронзившее каждого, — словно гигантская ледяная гора, давившая на душу, на мгновение вздохнула и отступила
