Власть Шести - Анфиса Ширшова
— И еще кое-что, — вдруг добавила она, переводя взгляд на окно. — Ты должен знать — у меня никого не было.
Нэйт догадывался об этом, но сейчас, услышав признание от самой Эм-Джей, он заулыбался, как дурак, схватил ее в охапку и повалил на диван. Мэри-Джейн взвизгнула и спрятала лицо, уткнувшись ему в шею. А Нэйт продолжал лыбиться и сиять, придавливая ее своим телом.
— Это же замечательно, Эм-Джей, — наконец сказал он.
— Тебя это не смущает? — спросила она, выдыхая.
— Нисколько. Знаешь, что я думаю? Что именно так и должно было быть. Ты должна была стать моей. Сама судьба сводила нас раз за разом. Только ты и я… — Ему вдруг стало тяжело дышать, потому что сердце, казалось, увеличилось вдвое. — Я никогда не влюблялся, Эм-Джей. Я никогда так сильно не влюблялся.
А потом они смотрели кино и ели карамельный попкорн, обсуждали героев и их поступки и синхронно усмехались, глядя на вылизанный в кадре Нью-Йорк, зная, что в действительности он вовсе не так хорош.
Уже давно стемнело, и они перебрались в кровать, честно собираясь уснуть, но как же можно остановиться, когда невольно касаешься друг друга, прижимаешься бедрами и чувствуешь тепло аккуратной округлой груди? Под покровом ночи и при свете звезд поцелуи из ласковых превратились в жадные, глубокие и голодные. Пальцы Нэйта давно пробрались под тонкую майку Мэри-Джейн, касались груди и сосков, а затем спускались ниже по впалому животу до резинки домашних шорт. Но он вынужден был остановиться, потому что намеренно не взял с собой защиту, и только это смогло привести его в чувство, ведь его сдержанность треснула по швам.
Он задыхался без Мэри-Джейн и уже не понимал, как сможет прожить без нее все лето.
* * *
Отец держал в ладонях перед собой фуражку, словно не был уверен, что уже может с ней расстаться. Он вернулся из плавания и не застал в их квартире никого. Ни жены, ни сына. Леджер жил в общежитии на территории кампуса, а Марта почти переселилась в семью, где работала и няней, и домработницей. Растерянно побродив по пустым комнатам, он позвонил сыну, и Леджер вынужден был приехать, чтобы сопроводить отца в небольшую католическую церквушку.
— Как учеба? — негромко спросил Фи́липп, пока они неспешно шли по асфальтовой дорожке, петлявшей между островками зеленого газона.
Леджер покосился на отца и поправил козырек кепки. За последний год Филипп сильно сдал, теперь Леджер видел это так отчетливо: морщинистое лицо с загрубевшей кожей, под глазами сероватые круги, а веки припухшие. Волосы почти совсем поседели, хотя его отец вовсе не был стариком. На миг сердце Леджера сжалось от жалости к человеку, который посвятил свою жизнь не семье, а морю. Он многого не знал о сыне, даже не понимал, как тот сумел поступить в Эдинбургский университет. Леджер соврал родителям, сказав, что смог попасть на льготное место. Они оба особенно не вникали, мгновенно поверив его словам.
— Все хорошо, — наконец пробормотал он. — Прошел стажировку, осенью будет еще одна. Вот… учусь носить костюм.
Отец задумчиво посмотрел на худи и спортивные штаны сына.
— Наденешь его вечером на ужин?
— Обойдемся без этого, — быстро ответил Леджер, скривившись. — Поверь на слово — мне не идет.
— Ты всегда был… свободолюбивым.
— Ты тоже.
Филипп поджал губы, а между его густых бровей залегла глубокая складка. Леджер уже приготовился к словесной перепалке, но отец смолчал.
— Пап, — помявшись, позвал Леджер, — ты зачем в церковь ходишь?
Отец раньше никогда не проявлял особенного интереса к религии, но чуть больше пяти лет назад резко заделался верующим.
— Человек должен во что-то верить, сын, — наконец ответил Филипп. — Я долгое время этого не понимал. Вот здесь, — он положил крупную ладонь на грудь и посмотрел на Леджера, — не должно быть пусто.
— Может, там должна быть любовь к своей семье? — не сдержал он ехидства.
Но Филипп лишь утвердительно кивнул и вдруг разоткровенничался:
— Я очень сильно любил и люблю твою маму.
Это признание разожгло в душе Леджера адское пламя.
— Да что ты? И потому ты свалил из дома к хренам собачьим?
— Я был связан обязательствами. Контракт, деньги… Думал, поплаваю немного на частном судне, заработаю для нас подъемный капитал, а потом найду себе работу на суше. Но уйти не смог. А Марта… Я не могу ее винить в том, что она перестала любить меня. Но для меня самого ничего не изменилось. Наверное, я однолюб. Вот только невыносимо мне видеть ее равнодушный взгляд.
«И поэтому ты уже сегодня вечером зальешь собственные глаза», — невольно подумал Леджер, но, если говорить правду, слова отца отозвались в сердце глухой тоской.
— Она не ушла, и уже одно это заставляет меня не опускать руки.
— Слушай, ты ведь понимаешь, что от нашей семьи ничего не осталось, — все-таки вспылил Леджер. — Да, сейчас мы с тобой дотащимся до храма, ты исповедуешься, а дальше-то что? Схватишься за бутылку? Ты серьезно, пап? Я не понимаю, для кого весь этот цирк? Разве верующий человек может бухать до галлюнов и класть хер на свою семью? Живи как хочешь, но давай без этих псевдо-философских размышлений о любви к жене на долгие века. Херня все это.
— Просто я сильно ошибся в молодости, Леджер, — тихо произнес отец, а Бёрнс-младший едва не подавился собственной слюной. Филипп не заткнул сыну рот, не разозлился, не отчитал… Он вообще был сам не свой.
— Пап, что происходит?
— Одна ошибка перевернула мою судьбу. Я никогда не хотел такой жизни. Думал, все будет по-другому. Ты поймешь меня, когда станешь старше, но как бы и сам таких же дров не наломал. Просто помни — не нужно гнаться за большими, но грязными деньгами, Леджер. Это принесет лишь временное удовлетворение. Но это болото затягивает. То, что считал важным, отходит на второй план, пока ты гонишься за все большим богатством.
Леджер опешил и даже остановился посреди тротуара. Слова отца ударили по больному. Но откуда он мог знать?! Бои, кровь, сбитые кулаки, хрустящие фунты наличкой, алкоголь и туман от сигаретного дыма; новая машина, грязные деньги, обещание, из-за которого саднила душа… А потом он тряхнул головой и воскликнул:
— Да какие, к черту, деньги?! Мы с мамой кое-как выживали все эти годы! Одевались
