Невеста для Белой Короны, или как не влюбиться и не умереть во Дворе - Анна Флин

дедлайнов и разочарования в человечестве. Ни следа прежней жизни. Ни одной морщинки, заработанной нервами. Это… оскорбительно. Первая мысль оказывается неожиданно деловой: интересно, а мозг мой или тоже выдан напрокат? Вторая — менее спокойная: если это чей-то эксперимент, я требую контракт, страховку и компенсацию за моральный ущерб . Сердце бьётся быстро. Паника ещё раз пробует взять управление на себя, но её аккуратно и вежливо отправляют в угол. Анализ важнее эмоций. Всегда. Особенно когда эмоции могут тебя угробить. Комната изучается быстро и цепко. Каменные стены — прочные, без трещин. Светлая ткань на окнах — плотная. Мебель без острых углов — либо здесь заботятся о психике, либо регулярно кто-то бьётся головой. В целом, похоже на больничную палату. Если бы больницы проектировали архитекторы с манией величия, лишними деньгами и болезненной любовью к мрамору. Вот теперь становится действительно интересно. Потому что если это сон — он слишком качественный. Если это кома — подсознание явно шалит. А если нет… Мысль обрывается. Дверь тихо открывается, и в комнату входит женщина в белом. Не врачебном — другом. Белая ткань струится по фигуре, будто у неё нет веса, а взгляд спокойный и оценивающий, словно она выбирает не человека, а предмет с полезными характеристиками. — Очнулась, — говорит она ровно. — Это хорошо. Значит, Отбор всё ещё возможен. Отбор. Слово падает в сознание, как диагноз, поставленный на бегу. Хочется рассмеяться. Или выругаться. Или потребовать жалобную книгу, администратора и немедленный возврат в исходную реальность. — Простите, — голос выходит хриплым, но вполне рабочим, — а если я скажу, что не подписывалась ни на какие мероприятия? Женщина не моргает. Вообще. — Здесь не ты решаешь, — отвечает она. — Ты принадлежишь великой Белой Короне. Прекрасно. Значит, добровольное принудительное участие. Люблю, когда всё честно.— И что именно я должна делать? — уточняю спокойно, почти вежливо. — Танцевать, улыбаться или сразу служить? Впервые в её взгляде мелькает что-то похожее на интерес. Минимальное, но всё же.— Для начала — учиться молчать, — произносит она. — И учиться. Звучит как худший вводный инструктаж в жизни. Женщина делает шаг к двери. — Скоро за тобой придут. Приведи себя в порядок. Белая Корона не любит неряшливых. Дверь закрывается так же тихо, как и открывалась. В комнате снова становится пусто. Ладно. Сильные стороны: сознание на месте, память при мне, чувство юмора не отвалилось. Слабые стороны: я в теле подростка, в неизвестном мире и участвую в чём-то под названием «Отбор». Вывод очевиден. Если это игра — придётся выиграть.

Становится ясно, что красиво — не значит безопасно

Первое, что я понимаю — здесь любят тишину.

Не ту, уютную, когда можно выдохнуть и подумать, а другую. Настороженную. Наблюдающую. Такую, которая будто стоит у тебя за спиной и терпеливо ждёт, когда ты оступишься. Как бухгалтер на проверке, только без улыбки, без кофе и с куда более серьёзными последствиями. Второе — здесь умеют ждать. Никто не врывается, не суетится, не торопится. Дверь открывается почти беззвучно, и в комнату входят трое. Женщины. Все в белом, но ощущение такое, будто передо мной разные степени холода — от прохладного утреннего воздуха до хорошо выстуженного подвала. Первая — высокая, сухая, с лицом, на котором эмоции явно признаны избыточной функцией. Смотрит так, будто я строка в списке: можно оставить, можно вычеркнуть. Вторая — моложе. Глаза опущены, плечи напряжены, движения аккуратные, выверенные до автоматизма. Служанка. Или кандидатка на вечную усталость и хроническую боль в спине. Третья молчит. И это хуже всего. Она не смотрит на меня — она как будто уже знает, что увидит. Такие люди не задают вопросов. Они потом спокойно объясняют другим, почему тебя больше нет. — Следуй за нами, — говорит первая. Примерно так же сообщают время или факт твоей профессиональной несостоятельности. Я делаю шаг. Потом ещё один. Пол холодный, идеально гладкий. Коридоры тянутся бесконечно. Белый камень, арки, потолки, уходящие вверх так высоко, что начинаешь подозревать у архитекторов комплекс превосходства размером с небольшое государство. Свет везде, но источников не видно. Его просто… достаточно. Как будто дворец сам решает, сколько тебе положено видеть — и не больше. Стараюсь не крутить головой, но любопытство — профессиональная деформация. Здесь всё кричит о роскоши, но не для красоты. Это демонстрация. Мы входим в зал. Я мысленно извиняюсь перед словом «большой». Оно тут неуместно и явно обижено. Огромный! Потолок теряется где-то в вышине, колонны толщиной с вековые деревья, пол блестит так, будто его натирают не ради чистоты, а ради унижения тех, кто по нему идёт. Белый. Золотой. Снова белый. Ни одного угла, где можно спрятаться. Даже мысленно. И девушки. Много девушек. Они стоят группами, линиями, неровными рядами. Кто-то выпрямлен так, будто позвоночник зафиксировали отдельно. Кто-то держится из последних сил. Разные — кожа, волосы, рост, возраст. Но объединяет их одно: напряжение. Оно висит в воздухе плотным слоем, липнет к коже, мешает дышать и думать. Я чувствую себя лишней деталью в сложном механизме. Такой, которую добавили по ошибке и теперь решают, выбросить сразу или сначала посмотреть, что будет происходить. По залу движутся женщины постарше. Они не суетятся. Они приказывают. Просят повернуться, сделать шаг, наклонить голову. Делают пометки на тонких светлых пластинах. Без эмоций. Без объяснений. Меня ставят в ряд. Слева — девушка с идеальной осанкой и взглядом, полным надежды, как у отличницы перед последним экзаменом. Справа — та, у которой дрожат пальцы, но лицо спокойное. Слишком спокойное. Такой вид бывает у людей, которые уже поняли правила и смирились со смертью. — Вы будете служить, — говорит одна из служанок. Голос ровный. Без намёка на сочувствие. — Смотреть. Учиться. Отличный набор. Особенно последнее. Универсально, под любой тост. — Лучшие поднимутся выше. Пауза — ровно такая, чтобы слова успели впитаться. — Остальные исчезнут. Прекрасно. Без деталей. Люблю прозрачные условия. Мы стоим в огромном зале так долго, что у некоторых девушек начинают дрожать колени. У меня — только терпение. Оно тоже дрожит, но держится из последних сил. Терпение у меня вообще тренированное: годы дедлайнов, совещаний и чужой глупости закаляют лучше любого монастыря. Служанки ходят между рядами, шуршат тканями, переглядываются, будто выбирают товар на рынке, а не живых людей. Разговоры — полушёпотом, но акустика у зала такая, что даже чужое дыхание слышно за пару метров. — Эти с юга всегда думают,