Хозяйка старой пасеки 4 - Наталья Шнейдер
Я видела его глаза — умные, внимательные. Он ждал. Не требовал, не давил авторитетом, просто ждал, когда я доверюсь ему полностью. И от этого мне становилось еще страшнее: ведь если я скажу правду, он наверняка решит, что я повредилась в уме.
Он отвел глаза первым, и я смогла наконец выдохнуть.
В повисшей тишине особенно громко прозвучал сухой щелчок костяшки о дерево.
— Итого, — провозгласила Софья, не поднимая головы от счетов. — Если ваши расчеты верны, Глафира Андреевна… Это что же получается? Тысяча с лишним отрубов в год на двоих? Пятьсот на сестру? Да я столько…
Она осеклась, глядя на итоговую сумму с почти религиозным трепетом.
— Только продавать-то это чудо где? Это ж целый воз конфет! Кто их съест?
Князь Северский потянулся к столу. Аленка тут же нацелилась на ножик для сыра. Настя рассмеялась и быстро соорудила мужу бутерброд с сыром и вареньем. Забрала дочь, отвлекая.
Князь неторопливо прожевал
— Положим, я первый куплю у вас партию. И сам с удовольствием есть буду, и, когда начнется сезон, подавать как конфеты на званых ужинах и балах. Да и соседи, распробовав диковинку, в очереди выстроятся.
— Это мелочи, — отмахнулась Софья. — А остальное?
— А остальное, — я твердо посмотрела ей в глаза, — поедет на ярмарку. В Великое Торжище. В том самом обозе, о котором мы говорили. Конфетный сыр не испортится в дороге, не растает, не прокиснет. Это идеальный товар для дальней торговли.
Софья молчала минуту, взвешивая риски и выгоду. Потом решительно ударила ладонью по столу.
— Договорились!
Варенька, которая все это время сидела тихо, как мышка, тут не выдержала и звонко хлопнула в ладоши, сияя так, будто это она только что заключила сделку века.
— Завтра присылай… давай на «ты», дорогая, раз уж у нас теперь общее дело.
— Для меня это честь. — Я поднялась и присела в полупоклоне.
— Да оставь, какие церемонии между своими. Словом, присылай завтра своего управляющего с бумагами да девок своих. Котлы и сырье я подготовлю.
Мы вышли во двор. У крыльца ждала наша коляска, а рядом — дрожки, в которые была запряжена гнедая кобылка.
Князь обернулся к жене, протянул руки, и дочка радостно перебралась к нему.
— Кирилл Аркадьевич, я бы хотел обсудить с вами одно дело. До развилки как раз успеем. Вы не против, если я проедусь в вашей коляске? С малышкой.
Стрельцов чуть приподнял бровь, но кивнул.
— Разумеется, ваша светлость.
Варенька оживилась, подмигнула Аленке, и та рассмеялась.
— Но кто будет править вашими дрожками? — спросил Стрельцов. — Вы сегодня решили приехать налегке, без прислуги?
— Да, по-семейному. А править будет Настенька. Она обожает сама держать вожжи, но с малышкой на руках это получается нечасто. — Князь улыбнулся жене. — Ты ведь не откажешь подруге в удовольствии прокатиться с ветерком?
— Конечно, — улыбнулась Настя.
Стрельцов внимательно посмотрел на нее. На меня. На безмятежную улыбку князя. Снова на меня. Едва заметно прищурился и укоризненно качнул головой — как свидетелю, который явно сговорился с другими, но доказать это исправник не мог.
Я залилась краской и потупилась, будто школьница, пойманная с сигаретой за углом, куда не смотрят камеры.
— Не смею спорить, ваша светлость. — Он подошел к дрожкам и помог забраться сперва княгине, потом мне. Снова обернулся к князю. — Однако я вверяю вашей супруге безопасность единственной свидетельницы по делу об убийстве Агриппины Тихоновны.
Еще один — долгий, слишком долгий — взгляд на меня.
— Очень прошу вас, Анастасия Павловна, не слишком увлекайтесь быстрой ездой. На дорогах нынче… ухабисто.
— Я буду осторожна, — кивнула княгиня. — У меня дочь.
Варенька не стала ждать, когда ей подадут руку — сама впрыгнула в экипаж. Приняла у князя Аленку, показала малышке «козу», и та залилась смехом.
Настя тронула вожжи, и дрожки покатились, не дав мне разглядеть, как садятся в нашу повозку мужчины.
Какое-то время мы ехали молча. Кобылка легко перебирала ногами. Я наблюдала, как уверенно Настя держит поводья — не напряженно, но и не расслабленно. Она выглядела как человек, который действительно умеет и любит править лошадьми. Я бы с удовольствием прокатилась верхом, но ни разу в жизни не правила даже телегой. Надо, пожалуй, научиться.
— Ты правда любишь править сама? — спросила я наконец.
— Верхом люблю больше, — призналась она. — Но и так тоже. У меня была машина дома.
— Но машина…
— Это другое, — рассмеялась она. — И все же… Вроде и есть что-то общее. А вроде и нет. Лошадь — не мотор, у нее своя воля.
Я кивнула. Помолчала, собираясь с духом.
— Настя… Виктор Александрович… Он правда понял? Про меня?
— Я ему не рассказывала. Но мой муж не дурак. — Она мельком глянула на меня и тут же переключила внимание на дорогу. — Думаю, он будет польщен, если ты сама ему откроешься. Он умеет хранить чужие тайны. Но если не готова — не стоит.
Я снова замолчала. Настя не торопила.
— Можно спросить кое-что личное?
— Спрашивай.
— К тебе приходят воспоминания… той, прежней Насти?
Она качнула головой.
— Воспоминания — нет. Иногда бывают сны, будто из ее прошлого. Но сны на то и сны — поди разбери, где реальность, а где выдумка. — Она покосилась на меня. — А что?
Я сглотнула.
— Мне кажется, я схожу с ума.
Настя ничего не сказала. Только чуть придержала лошадь, давая мне время.
— Флэшбеки, — выдавила я. — Яркие. Реальные. Как будто это моя собственная память. Мои собственные боль и страх. Иногда я не могу понять, где заканчивается она и начинаюсь я.
Настя долго молчала. Я ждала, пытаясь унять бьющееся в висках сердце.
— Ты помнишь, отчего умерла? — наконец спросила она. — Там, в прошлой жизни?
— Угорела. Пожар в доме.
— А здешняя Глаша?
— Похоже, тоже. Угарный газ от печки.
Настя кивнула, будто что-то для себя подтвердив.
— Я умерла от менингита. Долго болела. Недели. — Она помолчала. — А прежняя Настя — от нервной горячки. Думаю, какое-то ОРВИ с тяжелыми осложнениями. Тоже небыстро.
Она замолчала, внимательно глядя на дорогу. Я ждала.
— Память — это изменения в структуре нейронных связей, — задумчиво произнесла она. — По крайней мере, так считается. Я думаю… если смерть была медленной, мозг успевает… — Она поискала слово. — … угаснуть. Связи разрушаются. А если быстрой…
Я похолодела.
— Они остаются?
— Возможно. У тебя — у прежней Глаши — они просто
