Истинная для мужа - предателя - Кристина Юрьевна Юраш

Когда я закончила, чувствуя, как мне становится и стыдно, и страшно, я посмотрела на него полными слез глазами. Рука бережно-бережно стирала мои слезы. Она лежала у меня на щеке, а я чувствовала ее тепло, чувствовала, как она едва заметно гладит меня пальцами.

Вторая рука держала мою дрожащую руку и легонько сжимала ее.

— Знаешь, что самое обидное? — прошептала я. — Он меня не понимает. Он думает, что все хорошо. И ведет себя так, словно я пообижаюсь, и у нас все будет хорошо. Но нет. Не будет… Я даже не знаю, спал ли он с Леонорой или нет. Хотя какая разница! Я хотела поговорить об этом с дворецким. Он мой друг, но он начнет защищать хозяина. Это его долг. И я понимаю, что он хочет все наладить… Вернуть, как было… А я… Я не… Не готова!

Я чувствовала, как молча держал меня за руку. И в этом молчании было больше слов, чем в некоторых разговорах.

— Спасибо, что выслушал, — прошептала я. Я чувствовала стыд. Потому что когда-то с усмешкой относилась к тем людям, которые вываливают парикмахеру или маникюрщице все подробности личной жизни.

Но сейчас я чувствовала, что мне стало легче. Словно я поделилась с кем-то и уже не так болит.

Я легла в кровать, чувствуя, что меня защищают.

Телохранитель сидел в кресле, широко расставив ноги. Его руки в перчатках покоились на подлокотниках. Я не знала, смотрел он на меня или нет. Открыты были его глаза или нет. Но одна мысль о том, что меня нежно гладила рука, которая до этого убила столько человек, ни разу не дрогнув, вызывала в душе какое-то странное волнительное чувство.

Мой муж даже не почесался, когда меня пытались убить. Он, как обычно, все делегировал кому-то. Как той сиделке Эллис.

Я думала. Думала о разводе.

Если бы не эта проклятая Истинность, я бы уже получила бумаги, откупные и ушла — хоть босиком по снегу, хоть в лохмотьях, лишь бы не видеть его лицо. Не слышать этот голос, что звучит то как приговор, то как мольба.

Я лежала на спине, глядя в потолок, где тени от свечей плясали, будто насмехались. В груди — тепло. Не боль, не страх, а именно тепло. Оно пульсировало под кожей, как живое. Я провела ладонью по ключице к горлу и вдруг замерла.

Там, из самого сердца, выступала нить.

Золотая. Плотная. Сияющая так, будто внутри неё горел маленький кусочек солнца. Она шла вверх, сквозь потолок, сквозь крышу, сквозь облака — и терялась где-то там, где живёт Судьба.

Я подняла руку. Сжала её пальцами.

И потянула.

Ой!

Глава 61

Мир перевернулся. Пол ушёл из-под ног, воздух стал густым, как дым, и я провалилась — не вниз, а внутрь. Вглубь чего-то древнего, разрушенного, но всё ещё дышащего.

Стены храма возникли вокруг меня, как воспоминание, вырванное из чужой памяти. Обугленные колонны. Выжженный пол. Борозды от когтей — огромных, яростных, отчаянных. В центре — алтарь. На нём — золотые ножницы. Холодные, точные, готовые.

А передо мной — две нити.

Моя — тонкая, но яркая. И вторая — толстая, золотистая, плотная, как корень дерева, ушедшего в самую землю. Они были сплетены. Не просто рядом. Не случайно. А намертво. Узлом, который не развязать даже во сне.

Получается… я могу менять судьбы? Если мне удалось сплести свою нить с чужой, то это значит, что я могу поменять судьбу?

Интересно.

Я протянула руку. Коснулась сплетения.

И вспышка.

Картинки — резкие, обрывочные, как листы, вырванные из чужого дневника: знакомое поместье с высокими окнами и флюгером в виде дракона; женщина в шубе — той самой, что я носила в Столице, — стоит у зеркала, поправляя прическу; мужчина, похожий на Диона, но моложе, с мягкими чертами и драконьими глазами. В его руках серая книга; Джордан — совсем юный, в новой униформе, застенчиво кланяющийся у двери.

Я отдернула руку, будто обожглась.

Сердце заколотилось. Горло сжало так, что я не могла вдохнуть.

…Это нить моего мужа?

Я сама связала наши судьбы. Там, в этом же храме, когда думала, что краду чужую жизнь. Когда просила прощения у неведомого. Когда плела узел, не зная, кому он принадлежит.

Вот почему он не отпускает. Вот почему смотрит на меня, как на последний свет в мире. Не потому, что я стала ценной. А потому, что нити наших судеб связаны.

И теперь… мы обречены.

Обречены не на любовь. Не на счастье. А друг на друга.

Я шагнула ближе. Присела на корточки. Пальцы дрожали, когда я попыталась осторожно вытащить свою нить из его нити. Хоть чуть-чуть. Хоть на миллиметр. Пусть у каждого будет своя дорога. Своя боль. Своя свобода.

Но едва я потянула — его нить шевельнулась.

Не просто дёрнулась. Ответила.

Она обвила мою, как змея, как хищная лиана, как цепь. Сжала. Прижала. И чем сильнее я пыталась вырваться — тем сильнее его нить сжимала мою.

— Да что ты будешь делать! — вырвалось у меня, и голос дрогнул от волнения и бессилия.

Я поднялась. Подошла к алтарю. Взяла ножницы. Нити, словно почувствовав ножницы, тут же стали прятаться. Я поднесла ножницы к одной из нитей, чтобы проверить свою догадку. Ниточка уклонилась от них, словно не хотела, чтобы ее обрезали. Она прижалась к другой нити, а та на секунду ухватила ее, притягивая к себе.

Я тут же убрала ножницы.

— Так вот, значит, как вы работаете! — усмехнулась я, поглядывая на блеск старинного золота. — Интересно!

Я поднесла их к сплетению наших нитей. Сердце на мгновенье дрогнуло.

Острый кончик коснулся его нити. Ну, давай, отползай в сторону, дорогой.

Но нить мужа не дрогнула. Она не стала шарахаться, как другие.

— Ну ты и упрямый! — сглотнула я, коснувшись ее кончиком ножниц еще раз. Нет. Не отпускает. Я даже раскрыла ножницы и клацнула ими в воздухе. Не дрогнул. Держит, зараза!

В какой-то момент я вдруг подумала, а что будет, если перерезать его нить? Что если он не отпустит, а я просто перережу его нить и всё…

Потому что поняла: если я перережу её — он умрёт.

А я… я стану убийцей.