О мече и серебре - Дженьюари Белл

Я делаю несколько шагов, постукивая себя по подбородку одной рукой, другой проводя по краю кинжала в ножнах на поясе.

— Коттлсайд.

— Тебе это понадобится, — говорит Лара. К моему удивлению, она вытаскивает струящийся зеленый плащ из огромного деревянного сундука, где, как я думала, она хранит только безделушки и принадлежности для заклинаний. Блядь, может, там и было что-то стоящее, что можно было бы загнать, посмотри я дважды.

— Что это?

— Плащ, — говорит она, встряхивая его и протягивая мне.

Я закатываю глаза.

— Без дураков. Не мой стиль.

— Он поможет замедлить развитие проклятия.

— О, правда? — Я косится на нее. — И он у тебя случайно оказался под рукой?

— Я чувствовала, что он мне понадобится.

— Но ты не могла сказать мне заранее не пить из этого проклятого кубка?

— Разве ты бы послушала? — сухо спрашивает она.

Я прикусываю губу. Нет. Не послушала бы. Я выпила это, и, кажется, не могла удержаться.

— Это было наваждение, — говорю я ей, и это звучит так же отвратительно, как я и думала. — Это правда поможет?

— Возможно. Надеюсь. — Она пожимает плечом, затем проводит руками по темно-лиловому корсажу платья. — По крайней мере, согреет.

Я кусаю нижнюю губу. Я надену этот чертов плащ, если он даст мне хоть малейшее преимущество над дурацким проклятием.

Поддавшись порыву, я прижимаю Лару к себе в объятиях, и она слегка напрягается от объятий, прежде чем неловко похлопать меня по спине.

— Спасибо, — бормочу я. — Ты моя лучшая подруга.

Она вздыхает, отстраняясь, и выражение ее лица жалостливое.

— Я твоя единственная подруга.

— Это не значит, что ты не лучшая, — говорю я, застегивая плащ на шее. — Увидимся, когда увидимся, — беспечно бросаю я, хватая свой потрепанный кожаный рюкзак с того места, где повесила его у ее входной двери.

— Я буду здесь, если я понадоблюсь. Будь осторожна, Кири, — говорит она, и ее лоб морщится от беспокойства.

— Я в любом случае мертва, — весело сообщаю я, и дверь закрывается за мной. Прохладный ночной воздух бьет в лицо, и я думаю о Ларе, когда сажусь на своего серого коня. Ну, конь — это громко сказано. Обобщающее понятие. На самом деле он гораздо ближе к мулу.

Грибок тихо ржет мне, и я хлопаю его по шее.

— У меня больше одного друга, — говорю я ему, когда он ускоряет шаг, весело труся по грязной грунтовой дороге в сторону Коттлсайда в Лейнии. — Вообще-то, мы сейчас направляемся к нему, Грибок, потому что он должен мне услугу… и потому что я почти уверена, что у него есть именно то, что нам нужно, чтобы проникнуть в Коттлсайд. Парочка Шуканских зарядов бы справилась, как думаешь?

Магическая взрывчатка точно произведет впечатление, и на моих губах застывает жесткая улыбка.

Мой мул фыркает.

— Конечно, у меня есть и ты, Грибок. — Я хлопаю его по толстой шее, его длинные уши подергиваются. — И я забочусь о тебе гораздо лучше, чем тот фермер, у которого я тебя освободила.

Он вскидывает голову в явном согласии, и я мысленно отмечаю, что при первой же возможности нужно дать ему лакомство.

— Нам нужно выкрасть Меча, — говорю я, а потом фыркаю от собственной шутки.

Богами клянусь. Я закатываю глаза, глядя на мерцающие в высоком ночном небе звезды.

Только мне могло прийти в голову красть человека по имени Меч, чтобы обыграть саму Смерть в его же игру.

Глава 2

МЕЧ

Леденящий ветер хлещет сквозь зарешеченное окно моей камеры.

Холодно. Здесь всегда, блядь, холодно.

Железные кандалы впиваются в запястья и лодыжки, цепи звякают о кольца, которыми они прикреплены к потолку и стене. Я не обращаю на них внимания, привык к тупой боли. Прошло больше десяти лет, и к некоторым вещам в этой богами проклятой тюрьме я уже притерпелся.

Холод — не из их числа.

Он просачивается с Северного моря Хески, такой промозглый и влажный, что поселяется в самых костях.

Я стискиваю зубы, продолжая тренировку, будто мои мысли не чернее ночи. Будто я смирился с этой забытой богами камерой. Будто я раскаиваюсь в свершенной мести.

Это не так.

Эти ублюдки заслужили, чтобы их жалкие жизни оборвали.

Я не скорблю о них и не жалею о своем выборе.

Я скорблю о тех, кого они отняли у меня.

Пальцы крепко сжимают проржавевшее железо, и я снова подтягиваюсь, прижимая колени к груди. Крошки ржавчины, цвета крови, сыплются мне на лицо, руки вопят от перенапряжения.

Я должен был быть там, когда это случилось. Когда последователи Солы вторглись в тайную деревню, когда немногих оставшихся Фейри вырезали.

Босые ноги касаются пола, и я издаю хриплый звук, снова подтягиваясь, медленно, так медленно, смакуя боль.

Крики, что эхом отдаются в моих воспоминаниях, куда хуже всего, что я могу сделать со своим телом.

Я опоздал. Влажный воздух поздней весны клубился над их изувеченными телами. Я опоздал, чтобы спасти хоть кого-то. Последователи Солы выследили их одного за другим. Их смех наполнял вечер, когда они убивали мой народ, когда те истекали кровью в Хесканскую землю. Они надеялись, что этого будет достаточно, чтобы разъярить меня, чтобы выманить. Так и вышло.

Желание Солы наказать меня за то, что я обрушил свою месть на ее последователей, ничто по сравнению с тем, чего я хочу от нее.

Поэтому я жду.

И я наказываю себя, здесь, в своей тюремной камере, единственным известным мне способом — болью. Тренировками. Я держу свое тело в тонусе, а разум острым, готовым к моменту, когда все мои планы воплотятся в жизнь.

Балка, идущая по потолку моей камеры, скрипит под моим весом, винты, удерживающие кольца, напрягаются под давлением. Я продолжаю, вверх и вниз, вверх и вниз.

Эти стены выдерживают тюрьму Коттлсайд веками. Лойяд, бог войны и порядка, вряд ли бы одобрил ее иначе. Я тоже не собираюсь ее разрушать, тем более учитывая, что я уже не так здоров, как при входе сюда десять лет назад.

Грохот раздается достаточно близко, чтобы привлечь мое внимание.

Мои цепи звенят, когда я опускаюсь обратно на землю.

За щелью, что служит окном в моей камере, луна заливает светом тихий городок Коттлсайд, едва виднеющийся за рекой, из труб валит дым в морозный ночной воздух. Небо такое ясное, безоблачное, что я различаю медленный лед, усеивающий реку Бланст, вода в холодные месяцы течет медленнее, и обычно этого достаточно, чтобы заглушить большинство звуков.

Еще один громкий треск, отдающийся эхом давнего воспоминания о другом многовековом здании,