Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро

Мозг, измученный голоданием, получил сигнал: «Жизнь!».

Ресницы Евдокии дрогнули и поднялись.

Она посмотрела на Марину. Взгляд был уже не фанатичным, а растерянным, мутным, как у ребенка, которого разбудили посреди страшного сна.

На её серых щеках начал проступать слабый, нездоровый, но живой румянец.

— Сладко… — прошептала она с ужасом, облизывая губы. — Это грех… Я нарушила пост…

— Вы нарушили Божий замысел, — жестко сказала Марина, убирая кружку, но не далеко. — Вы заморили себя голодом до состояния живого трупа. Господь дал вам тело как Храм духа, а вы превратили его в руины. Разве это не грех — разрушать творение Создателя?

Евдокия попыталась встать, опираясь на локоть, но сил не было. Она снова откинулась на свернутый тулуп, который подложила Дуняша.

И вдруг заплакала.

Это были не красивые, тихие слезы молитвенного экстаза. Это был уродливый, хриплый, сухой плач женщины, которая смертельно устала быть святой.

— Я не могу… — выла она тихо, по-бабьи, закрывая лицо костлявыми руками. — Я так устала… Варлаам говорит: терпи, молись, плоть смиряй… А я пустая. Внутри всё звенит от пустоты, как в бочке. Глеб на меня смотреть не может, я же вижу… Ему противно. Я ему как смерть…

Марина знаком показала Дуняше выйти.

Она села рядом с плачущей воеводшей на край лавки. Взяла её ледяную, узловатую руку в свои теплые ладони.

— Он не смотрит, потому что боится, что вы рассыплетесь, Евдокия. Мужики боятся хрупкого. Им нужна энергия. Жизнь им нужна.

Она вложила кружку обратно в руки женщине.

— Допивайте. До дна.

— Не могу… Варлаам узнает… — всхлипнула та.

— Варлаам — мужчина. Ему аскеза, может, и полезна, у него природа другая, огненная. А женщине нужен жир. Нужна сладость. Иначе она становится злой и сухой, как старая ветка в костре. И сгорает за миг.

Марина наклонилась к самому уху Евдокии, шепча как змей-искуситель (или как ангел-хранитель):

— Это не услада, Евдокия. Это лечение. Я прописываю вам этот «корень» как снадобье. Три раза в неделю. Для укрепления крови. Чтобы у вас были силы молиться за мужа, а не падать в обмороки у икон. Вы же хотите его спасти?

Евдокия шмыгнула носом, вытирая слезы рукавом дорогого кафтана.

— Хочу… Больше жизни хочу.

— Мертвая жена мужа не спасет, — добила Марина. — Мертвую жену отпоют, похоронят с почестями, поплачут три дня… а через год он найдет другую. Живую. Румяную. Веселую. И будет она его кормить и греть.

Удар был жестоким, но точным.

Глаза Евдокии вспыхнули ревностью — тем самым земным, грешным чувством, которое доказывало, что она еще жива.

Она вцепилась в кружку двумя руками и жадно, захлебываясь, допила сладкий суррогат до дна. Облизнула капли с губ.

В её взгляде появилась осмысленность. И тень решимости.

— Ты странная, вдова, — сказала она, отдышавшись. Голос перестал скрипеть, став глубже. — Говоришь дерзко, поперек души. Но… тепло от тебя. Не могилой веет.

Она с трудом поднялась. Марина поддержала её под локоть, чувствуя, как дрожит худое тело.

— Я пойду. Глебу… не говори, что я плакала. И что ела.

— Тайна исповеди, — кивнула Марина серьезно. — Но у меня условие. Вы начнете есть. Хотя бы кашу с маслом. Иначе в следующий раз я вас не откачаю, и достанется ваш Воевода той самой, румяной.

Евдокия посмотрела на пустую кружку. Потом на Марину.

— Лекарство, говоришь? Для крови?

— Именно.

— Хорошо. Пришли девку… с туеском. Раз в неделю. Тайком. Чтобы Варлаам не видел.

Она поправила сбившийся плат, снова превращаясь в черную статую. Но теперь в этой статуе теплилась искра жизни.

— Спаси Христос, — буркнула она и вышла, держась за стену, но уже не шатаясь.

Марина закрыла за ней дверь и прислонилась лбом к косяку, закрыв глаза.

— Фух… — выдохнула она в тишину. — Экзорцизм прошел успешно. Демон Анорексии изгнан с помощью сливок 33 % жирности и банальной женской ревности.

Из-за печи осторожно выглянул Афоня, держа в лапке недоеденный сухарик. Он вопросительно пискнул.

— Всё, мохнатый, — сказала Марина, сползая по стене. — Все стейкхолдеры нейтрализованы. Церковь, Власть, Конкуренты, Жены. Мы в дамках.

Она посмотрела на темнеющее окно.

— Теперь можно подумать и о Святках.

В голове включился внутренний календарь.

До Рождества оставалось два дня.

Самое время готовить «Рождественское спешл-меню». И ждать чуда. Или беды. Потому что в бизнесе (и в сказках) когда всё идет слишком хорошо — это самый верный признак грядущего шторма.

Марина высыпала на стол содержимое кожаного мешочка. Горка серебра приятно, матово тускнела в свете окна.

— Первичный капитал сформирован, — констатировала она, перебирая монеты. — Пора инвестировать в основные фонды. И в «упаковку».

Она наклонилась над ведром с водой, используя его как зеркало.

Из темной, дрожащей глади на неё смотрела женщина с землистым, уставшим лицом, в старом, поношенном платке и бесформенном заячьем тулупе.

— Я выгляжу как пленная половчанка после года каторги, — поморщилась Марина. — CEO не может так выглядеть. Встречают по одежке, а до проводов по уму можно и не дожить, если тебя примут за нищенку.

Она выпрямилась.

— Дуняша! Собирайся. Мы идем тратить деньги.

Город при свете дня выглядел… монохромным.

Марина шла по деревянным мосткам, скользя валенками по намерзшему навозу, и сканировала пространство взглядом маркетолога.

Серые высокие заборы. Глухие ворота. Дым из труб, сливающийся с низким небом. Грязь, перемешанная со снегом.

Люди шли угрюмые, закутанные до глаз в серые и коричневые зипуны.

Развлечений — ноль. Либо кабак (где бьют морды и пахнет сивухой), либо церковь (где пугают адом), либо кулачные бои на льду (где опять же бьют морды, но бесплатно).

— Голубой океан, — пробормотала Марина себе под нос. — Рынок пуст. Никакого досуга. Никакой эстетики. Моя кофейня — это единственный Диснейленд в этом сером царстве. Неудивительно, что они ко мне в очередь стоят. Я продаю им не просто еду. Я продаю им цвет.

В Торговых рядах было повеселее.

Марина решительно прошла мимо дешевых ларьков с льном и пенькой сразу к «Суконному ряду».

Здесь пахло иначе. Не луком и дегтем, а дорогой шерстью, сушеной полынью (от моли) и той особенной пылью, которая скапливается только на вещах, стоящих целое состояние. Свет сюда проникал скупо — торговцы берегли дорогой товар от выгорания, поэтому в полумраке рулоны ткани казались спящими цветными зверями.

Приказчик, молодой парень с цепким, оценивающим взглядом, смерил Марину ленивым взором. Старый тулуп, стоптанные валенки. Неплатежеспособный трафик.

— Сермяга и дерюга — в ряду у ворот, тетка, — лениво бросил он, даже не вставая с лавки. — Здесь товар для чистых людей.

Марина не ответила. Она прошла мимо него,