Второе высшее магическое - Елизавета Васильевна Шумская
— У них своя правда, у детей — своя. Мой папенька меня распекает, а сам позабыл, что дед его сам из деревни от родителей сбежал в город, мечтая пекарню открыть. Теперь все им гордятся, а тогда полжизни ругали. Мы же вот с вами станем чародейками, это ведь ещё лучше, — Малаша обвела взглядом подруг, и они согласно закивали. — Но родителям страшно за нас. Кажется, дитятко жизнь себе портит, очевидного не видит. Однако ж вперёд идти надобно, иначе всю жизнь репу сажать придётся, образно говоря, и с неё на кору в голодный год перебиваться.
И она права, поняла я. Так с нашей семьёй и случилось. А всё от того, что родители то ли не захотели, то ли побоялись отпустить меня, а самой вырваться мне духу не хватило.
— Так что правильно ты сделала, что не поддалась на угрозы, — припечатала Груня. — Только так и можно себя уважать заставить.
— Да какое уж тут уважение, — хлюпнула я носом. — Вся обревелась вот, как трёхлетка…
— Ещё какое! — жарко заверила Углеша. — Я бы так не смогла, а ты вон смелая какая, батьку не забоялась, а сказала всё как есть, на своём настояла. Это ж сколько духа надобно иметь! Да любого спроси вон по школе, может, один на две дюжины отцу родному сможет отказать, и то будет потом маяться. А ты вот сомневаешься, что верно поступила?
— Нет, — я тут же качнула головой. Куда уж тут сомневаться, видела же, как всё сложится. Не бывать тому!
— То-то и оно! — Малаша похлопала меня по спине. — Гордиться надо! А родители твои, если не дураки, поймут потом, что ты права была. А ежели дураки, так и проку с них? У меня вот дядька есть, такой болван, так ему сын старший и сказал: я, говорит, тебе денег на старость буду отписывать, как сыновний долг велит, а встречаться или слушать тебя — уволь. Вот, я считаю, с дураками так и надо.
— Да не дураки они, — вздохнула я.
— А раз не дураки, то образумятся, — убеждённо сказала Груня. — Иди-ка ты лицо умой да приходи чай пить, небось обед-то пропустила.
И пошла я в светлицу свою, к умывальнику. А пока в порядок себя приводила, подумала вот о чём: хорошо как с подругами о наболевшем поговорить, чтобы по плечу похлопали и нос утёрли да сказали, что всё я верно делаю и чувства мои не на пустом месте блажь. Вот только в прошлой-то жизни у меня подруг не было.
Знакомые там, соседки, привычные лица — да, а чтобы прямо подруги душевные — ни единой. Затворницей я жила, сначала из родительского дома ни шагу, а после страшно уже было кого-то близко подпускать, а ну как прознают, чем я на жизнь зарабатываю. Вот и не было у меня на кого опереться в трудную минуту — ни мужа, ни друзей, вот и ломало меня, как одинокую берёзку в поле.
И такая благодарность на меня нахлынула вдруг, как волной подняло меня и покатило куда-то, сама не поняла, как оказалась за столом да с тетрадью открытой, а рука будто без моей воли принялась рисовать — и Малашу, и Груню, и Углешу, всё одной линией, без наброска, но так точно, что не узнать невозможно. А как закончила, рассыпался лист сияющими бабочками, закружили они, замелькали, да всё и прошло.
Вышла я обратно по стеночке, покачиваясь. Ноги как ватные, голова гудит, во рту пересохло. А девицы сидят, себя осматривают. Груня пенсне сняла и давай то приближать его к лицу, то отдалять. Малаша руку так и этак вертит, а Углеша в зеркало таращится да пальцами щёки оттягивает.
— Вы чего? — выдавила я.
— Мы чего? — фыркнула Малаша. — Это ты чего! Из твоей спальни только что как налетят бабочки, и раз — все в нас. У меня вот ожог старый от печки сошёл, у Углеши — прыщи пропали.
— А я вижу без стёкол лучше, чем в стёклах, — добавила Груня, хмурясь на пенсне. — Ты, видать, душечару открыла, и она у тебя целительская.
Глава 9.2
После открытия моей душечары я пару дней ходила, как варёная. Ворожить тяжело, в голове всё путается, спать всё время хочется. Говорили, что так только в первый раз бывает, потом полегче. Очень надеюсь на это. Однако ж на помощника чародейского — нового да сложного — требуется сил немало. Поэтому пришлось отложить на время его создание. Но не сам кафф — слово-то какое придумали! Я то и дело доставала его, вглядывалась с зверушку-перевязку и умилялась. Ну не прелесть ли?
Даже сходила в библиотеку и нашла там альбом с описаниями разных животин, что домашних, что диких. Забавно, но в той, другой, жизни я рисунками в такие вот книги и зарабатывала якобы. То есть для служб всяких, ежели возьмутся меня проверять. Правда, я всё больше травки-муравки изображала, но и зверушек удавалось порисовать.
Выучила всё про перевязку. Поразглядывала картинку и пришла к выводу, что моя животинка намного симпатичнее. Вернулась в комнату и тут же нарисовала её, положив перед собой. А потом ещё и ещё. В эти пару дней я изобразила мордочку её с десяток раз, не меньше. Каждую шерстинку, выражение глаз-бусинок, коготки на лапках — всё-всё выводила старательно, времени не жалея. И чем больше рисовала её, тем больше понимала характер.
Прохвост был хитрым, шаловливым и дюже самостоятельным. Того и гляди, чтобы чего не учудил. Вроде хлопоты лишние, а мне почему-то в радость. Ведь это я создала этого вот пакостника мелкого. А перевязка у меня выходила куда серьёзней. Но при этом не без ехидцы. Ещё чувствовалось, что она себя в обиду не даст, зубами и лапами будет защищаться, а, может, и меня защищать, тут уж не знаю.
И вот к вечеру второго дня ощутила я вдруг, что все мои силы вновь со мной. Но решила отложить создание помощника на следующий день. Как же! Полночи ворочалась, будто кто-то за бока щипал, но так и не смогла уснуть. Поняла, что не могу противиться собственной жажде всё-таки призвать мою малышку-перевязку.
Даже одеваться не стала, так в сорочке нижней и села за стол. Положила перед собой кафф, измерила его и начала рисовать. Всё же так мне проще было ощутить своё с помощником сродство, о котором нам
