Истинная для мужа - предателя - Кристина Юрьевна Юраш
Потом — тишина.
Страшная, густая, пропитанная запахом крови и гари.
И в этой тишине — глухой стон. Не крик. Не рык. Просто боль, вырвавшаяся вопреки воле.
Я выползла из-под кровати на четвереньках, дрожа всем телом. В комнате лежали трупы. Один — лицом вниз, другой — у стены, третий — у самого камина, с перекошенным ртом и остекленевшими глазами. Остальные возле окна. Ровно там, где их настигла смерть. Даже на стекле были кровавые брызги.
А посреди всего этого — он.
Стоял, сгорбившись, одной рукой сжимая плечо, другой — упираясь в спинку кресла. Его могучее тело дрожало, будто внутри него бушевал ураган. Кровь сочилась из-под перчатки, стекала по предплечью и капала на пол — тяжело, медленно, как часы, отсчитывающие последние секунды.
— Вы… вы сильно ранены? — прошептала я, и голос дрогнул, как струна перед обрывом.
Он не ответил. Только взглянул — или, вернее, повернул маску в мою сторону. И в этом движении было столько боли и упрямства, что мне стало душно.
Я бросилась к нему, забыв всё: и то, что он чужой, и то, что он молчит, и то, что он сидел в этом кресле, как хозяин, а не слуга. Что меня раздражало неимоверно.
— Сядьте! — приказала я, хотя в голосе не было власти, только мольба.
Глава 47
Я усадила его в кресло сама, отодвинув его руку от плеча, но он снова прикрыл рану рукой в перчатке.
— Дайте посмотреть! — выдохнула я, и пальцы дрожали так, что казались чужими. — Вы же не можете молчать! Вы же человек!
Он не сопротивлялся. Только сидел напряжённый, как тетива, и дышал — тяжело, с перебоями, будто каждый вдох давался ему ценой новой раны.
А я впервые забыла, что злюсь.
Забыла, что он — лишь тень, нанятая мужем.
Забыла, что должна ненавидеть всё, что исходит от Диона.
Потому что передо мной был не телохранитель.
Был человек, который только что встал между мной и смертью — и принял удар на себя.
И в этот момент мне стало страшно не за себя.
А за него.
— Я прошу вас, - прошептала я. — Я посмотрю… У меня тут есть, если эта тварь еще не лазила в моем ящике, лекарства. Много… Думаю, там есть что-то, что может помочь… Пожалуйста…
Мне удалось немного приподнять его руку, и я увидела осколок камня.
Осколок торчал из плеча — чёрный, как уголь после погребального костра. По краям ползли руны, мерцающие тёмно-красным, будто кровь под кожей. От него шёл дым — не серый, а чёрный, как дыхание проклятия.
Кровь была тёмной, почти чёрной, и от неё шёл запах гари и старого металла — как будто рана не просто кровоточила, а горела изнутри. Желудок свело, но я сжала зубы. Не сейчас. Не перед ним.
— Так, сидите, - прошептала я, бросаясь в ванную. Я схватила свою ночную рубашку с пола, а потом бросилась обратно.
— Потерпите, - прошептала я, снова убирая его руку. — Я… я попробую вытащить его… Только потерпите…
Рука медленно сдвинулась, а я увидела кровь, чувствуя, как от одного вида ее мне становится дурно. Но я взяла себя в руки. Эту дрянь надо вытащить! Однозначно! Мне не нравится эта магия, этот дымок, который идет от нее… И чем быстрее, тем лучше…
Я взяла ее сквозь рубашку. Я пыталась осторожно вытащить, но эта штука засела крепко, зараза!
— Терпите, - прошептала я умоляющим голосом.
Я сжала ткань вокруг осколка, задержала дыхание — и рванула. Он выскользнул с тихим хрустом, как корень, вырванный из земли. Телохранитель даже не дрогнул. Только пальцы впились в подлокотники — и всё.
Эту гадость я бросила на пол, а потом метнулась к шкафчику, где стояли лекарства. Перебирая флаконы, я достала пару штук, глядя на то, как телохранитель прижимает мою ночную сорочку к ране и как она напитывается кровью.
— Вот эта штука, - прошептала я, глядя на половину флакона. — Она нейтрализует магию. Говорят, что очень хорошая и дорогая. Мой муж за нее вывалил кучу денег, когда решил, что я проклята. Думаю, что вам поможет!
Я бросилась к кровати, схватила простыню и пропитала ее зельем.
— Вот, приложите, - прошептала я, видя окровавленную ночную рубашку, упавшую на пол.
Глава 48
Дорогое зелье. С того самого времени, когда мой муж верил, что я не просто больна — а проклята. Как будто моя жизнь была ошибкой, которую можно было «нейтрализовать», как яд. А теперь оно спасает того, кто спас меня…
Я переживала, не находила себе места. Поставив флакон на столик, я прижала руку к губам и заплакала. Нервы. Это все проклятые нервы.
И тут я увидела, как он поднимает раненую руку, с трудом, превозмогая боль, и его перчатка касается моей щеки, словно вытирая слезы.
Его мягкое движение словно шептало мне: «Не плачь, я не стою этого…».
Перчатка была грубой, пропитанной потом и кровью. Но движение — нежное. Так нежно, что я замерла. Как будто этот жест он отрепетировал в темноте тысячу раз. Как будто знал, что однажды мне понадобится именно это — не спасение, не сила, а тихое: «Не плачь».
Этот жест. Он… он так тронул меня. В эти минуты боли, а я была уверена, что это очень больно, он не хотел, чтобы я плакала. Эта маленькая забота вдруг взорвалась в моей душе теплом.
— Покажите, — прошептала я, видя, как рана перестала так жутко кровоточить и стала затягиваться.
— Вот, — выдохнула я с облегчением. — Я же говорила, что поможет… Хорошее зелье. Дорогое. Давайте еще!
Он сидел, а я слышала его дыхание под маской, пока пропитывала полотенце зельем.
— Намного лучше, — вздохнула я. — Намного… А что у вас с рукой? Сильно обожгло?
Я стала такой же нервной и многословной. Слова сыпались сами, будто язык пытался заглушить дрожь в руках. Я никогда не была такой… такой болтливой. Но молчать — значило признать, что мне страшно. А я не хотела, чтобы он знал.
Голос дрожал, как у испуганной девочки.
