Шлейф сандала - Анна Лерн
Евдокия ничего не ответила, лишь громко всхлипнула.
Мне даже удалось немного задремать, но мой сон длился недолго. Крики и вопли разорвали утреннюю тишину, заставив меня резко сесть в кровати. Какого черта?!
А-а-а-а… дядюшка…
В дверь постучали, после чего в комнату заглянула Акулина. Ее глаза возбужденно блестели, а в голосе звучало веселье:
— Божечки! Чево происходит-то! Дядюшка очухался, криком кричит, такими словами всех называет, что даже Селиван краснеет!
— Ничего, пусть прокричится, устанет, а потом и я подойду, — мне доставляли истинное наслаждение гневные вопли, залетающие в открытое окно. — Пять стадий принятия неизбежного…
— Это чево такое? — девушка с любопытством присела на стул у кровати. — Пять стадов… тьфу!
— Сначала Тимофей Яковлевич не мог поверить, что его заперли в собственной комнате. Стадия первая — отрицание. Сейчас он уже понял, что выйти у него не получится. Это стадия вторая — гнев. Потом он станет клянчить, чтобы его выпустили, обещать все что угодно. Стадия третья — торг. После всего этого начнется очищение. Дядюшка перестанет с нами говорить, возможно, будет отказываться от еды. Стадия четвертая — уныние. Самая хорошая стадия, пятая. Тимофей Яковлевич примет все, что с ним происходит и вот тогда можно будет договариваться, — я улыбнулась Акулине. — Вот так!
— Ишь, ты… — она задумчиво нахмурила брови. — Я вот думаю, барышня… Может, и мне обо што головой приложиться? Совет не дадите, так чтоб не больно, а в мозгах просветление наступило?
— Я сейчас сама тебя приложу! — я потянулась к ней, но девушка увернулась и со смехом выскочила из комнаты.
— Я сейчас водички тепленькой принесу! Умываться будем!
Глава 21
Я привела себя в порядок под гневные крики Тимофея Яковлевича, не спеша позавтракала, немножко поиграла с Танечкой и только потом пошла проводить беседу.
Евдокия сидела на крыльце, а рядом возвышалась гора закопченной посуды… Повариха чистила котелки песком и испуганно всхлипывала, как только дядюшка начинал кричать громче.
Селиван забил окно, оставив довольно приличные щели, чтобы в комнату попадал свет. В этих щелях мелькало припухшее лицо Тимофея Яковлевича, который тщетно пытался оторвать какую-нибудь из досок.
— Это ж позор, какой… что люди скажут? — Евдокия поднялась, когда я подошла ближе. — Небось, вся улица слышит, как хозяин кричит. Может, вообще думают, что убиваем мы его!
— А то, что твой хозяин в кустах валяется, не позор? Что долгов куча, за которыми сюда головорезы приходят, не позор? — я хмуро смотрела на нее, пока женщина не опустила глаза. — Нечего меня стыдить. Я тебе не дитя неразумное. Поняла?
Повариха кивнула. Но я видела, что она все равно осталась при своем мнении. Тоже мне, защитница прав обиженных и угнетенных!
— Тимофей Яковлевич грозился мне уши оторвать, — возле меня, как всегда, будто из воздуха, появился Прошка. — Вы уж поспособствуйте, Еленочка Федоровна, чтобы они на голове остались.
— Останутся! Никто твои уши не тронет, — засмеялась я, глядя на окно, за которым бесновался дядюшка. — Глотка луженая! И не надоело ведь орать.
— Вы у меня все попляшите! Выберусь отсюда, всех накажу! На улицу вышвырну! Продались сатрапихе приезжей! Приблуде поганой! Забыли, кто вас кормит! За руку дающую цапнуть норовите?! Изничтожу!
— Ишь, как грозится, — к нам подошла Акулина. — Всем бы чертей раздал, да руки коротки.
Я поднялась на второй этаж и постучала в дверь.
— Тимофей Яковлевич, хорош орать. Соседей, небось напугал уже.
В комнате воцарилась тишина, а потом послышались крадущиеся шаги. Дядюшка подошел к двери.
— А ну, выпусти меня, зараза! Тебе кто право дал порядки в моем доме устанавливать?!
— Не выпущу, — спокойно ответила я. — Пока за ум не возьмешься, будешь взаперти сидеть. Позорище ведь… Осталось только в штаны оконфузиться и все, пропащий человек. Уже, небось, все пальцами тычут, смеются над тобой.
— Ты меня что, учить вздумала, сопля зеленая?! — рявкнул он, ударив ногой по двери. — И не тычь мне, гадина! На «вы» называй!
— Ага, и шепотом, — проворчала я, а ему сказала: — Еще я всякую пьянь на «вы» не называла. Не заслужил. Глянь на себя в зеркало, на что ты похож! А еще уважаемый парикмахер… — я понимала, что звучит это жестоко, но по-другому никак. Пусть слышит правду в моем исполнении.
— Я не пьянь! — в гневном голосе дядюшки прозвучала обида. — Не смей меня так называть!
— Конечно, не пьянь. Блин, бесстрашный путешественник по эмоциональному спектру посредством химических порталов в стеклянных сосудах…
— Чего ты там лепечешь?! Открой, я сказал! — надрывно выкрикнул Тимофей Яковлевич. — Откро-ой!
Я бы еще поговорила с ним о жизни, но тут на лестнице показалась лохматая голова Прошки.
— Елена Федоровна, там это, хозяин мясной лавки пришел! Ему бороду да усы поправить надобно! Чево сказать? Закрыты мы?
— Нет, скажи, пусть подождет, я уже иду, — ответила я, а дядюшка моментально притих, подслушивая нас. — Сейчас мы ему поправим и бороду, и усы, и все остальное.
— Не сметь! — завыл Тимофей Яковлевич, колотя кулаками в дверь. — С ума сбрендила, что ли?
— Не переживай ты так, — усмехнулась я. — Или думаешь, что если я женщина, то бороду подстричь не смогу?
— Где сатана не сможет, туда бабу пошле-е-е-ет! — жалобно заскулил дядюшка. — Гадина-а-а-а…
Спустившись вниз, я надела передник и открыла дверь парикмахерской. Стоящий в метре от крыльца мужик с окладистой бородой, удивленно взглянул на меня.
— Тимофей Яковлевич примет меня али нет?
— Проходите, я за него, — я приветливо улыбнулась. — Подстригу не хуже дядюшки.
— Дядюшки? — хозяин мясной лавки не спешил заходить внутрь. — Я не пойму никак. Девица меня, что ль, стричь будет? Не-е-ет, девке бороду не доверю! Тьфу ты, совсем, что ли, умом тронулись?!
Прошка растерянно взглянул на меня и прошептал:
— Не пойдут они к бабе. Точно вам говорю.
— Не к бабе, а к женщине! — шепнула я, а потом крикнула вслед удаляющемуся мужчине: — А у нас сегодня все бесплатно! В честь праздника! Прошка, какой праздник в скором времени?
— Дык Троица скоро! — прошептал мальчишка. — Запамятовали?
— В честь Троицы у нас бесплатные услуги! — снова крикнула я, заметив, что хозяин мясной лавки остановился.
— Бесплатно? — он посмотрел на меня из-под нахмуренных густых бровей. — И стричь умеешь?
— А то! Проходите! — я указала двумя руками на открытую дверь. — Не пожалеете!
— Да и ладно, — мужчина посмотрел по сторонам. — Один черт никто не видит.
Халява делала свое
