Мой муж злодей - Алиса Вишня
Гости спешат к выходу, но их не выпускает охрана...Возле монаршего стола продолжается сумятица.
Вижу бледное несчастное лицо Альена — он подал императору отравленное вино, значит, он и преступник.
Жалко принца до невозможности — знаю, что не он виноват. И знаю кто отравитель. Но рассказать не могу — откуда мне это известно, если только я не участвую в заговоре?
Так что, бедному Альену не помогу.
Возвращается Энсли, в сопровождении нескольких стражников, и велит мне отправляться домой.
— Айк проводит! — говорит он мне, и снова отправляется к императору.
А я, в сопровождении солдат, ухожу из Цветочной Гостиной, оставляя за собой мокрые следы.
...В карете Таня без умолку верещит — не знает точно, что случилось, но знает, что—то нехорошее.
Мне не до нее — переживаю из-за Альена, и из-за того, что не могу ему помочь.
Но, поразмыслив, решаю, что переживаю зря. Да, невинно пострадавшего принца жалко, но пострадает то он не сильно и недолго!
На время расследования принцу запретят покидать его покои, и все! Посидит взаперти, не развалится!
Больше волнуют мои собственные дела. Как мог муж отправить меня домой одну, пусть и под охраной, пусть и с Виттоном, зная, что могут напасть разбойники? Для чего самому Фалариону оставаться во дворце?
Казалось, между мной и Энсли все налаживается. Думаю, он не любит жену, как человека, но как к женщине его к ней тянет. Однако, при Камиле обо мне забывает...И домой отправил одну...
Поглядываю на стены кареты, со следами от стрел, и трясусь от страха до тех пор, пока за нашим экипажем не закрылись ворота поместья.
Здесь уже другие заботы — спешу проведать юную разбойницу и ее отца. Они содержатся в так называемой темнице — низком каменном здании за конюшней. Охраняет всего один стражник. Всего один — но мне то что с того? Не смогу их освободить все равно.
По моему приказанию охранник отмыкает здоровенный замок, и впускает меня внутрь. А я размышляю, как бы ключ заполучить. Приметный такой ключик, здоровый, как и сам замок.
Арестованные кидаются мне в ноги с благодарностями. Ну, это лишнее! Убеждаюсь, что отец и дочь в порядке, и отправляюсь в свои покои — придумывать план их освобождения.
Только вернувшись к себе, вспоминаю об одном поручении, данном Тане. И спрашиваю ее, где письма, которые велела отнести в карету. В экипаже их не видно...
— Я там оставляла! — сообщает служанка — Там они, в карете! Мы не заметили!
— Их нужно сжечь! — велю я.
— Пойду найду! — кивает Таня.
Но я ее останавливаю — сначала надо поесть. Я так и осталась голодной... Отправляю Таню на кухню, на поиски еды, присаживаюсь на кровать, и нечаянно засыпаю, так ее и не дождавшись...
— Госпожа! Миледи!
— А? Что? — подскакиваю на кровати — Таня! Что ты орешь, бестолочь? Разве можно так пугать?
— Миледи! Генерал вернулся, злой—презлой, и идет к Вам!
Злой на меня? Не за что, вроде...Или решил обвинить и в попытке отравления императора?
Энсли влетает в спальню, и судя по его лицу, он в ярости. Хватает Таню за рукав и вышвыривает из покоев.
Ой, мамочки!
— Как смеешь предавать семью, и выдавать наши тайны? — рявкает муж, и кидает мне в лицо пачку бумаг. И конвертов, которые бьют сильно и резко, словно ладони. Будто пощечины... А один картонный прямоугольник царапает кожу...
Вскрикиваю, и закрываюсь руками.
— Предателям наказание известно — смерть! — орет Энсли.
— Это не я писала! — бормочу в отчаянии, сдерживая рыдания — У меня и почерк другой! Не я!
— Опять врешь и отпираешься? — рычит муж и велит кому-то — Десять ударов кнутом!
А я уже не сдерживаюсь, и плачу — от боли, от обиды и унижения, и от страха из-за предстоящего наказания.
— На рассвете, на площади! Десять ударов! — повторяет Энсли, и уходит.
А я продолжаю реветь.
Глава 12
Наплакавшись, я отказываюсь от еды, принесенной Таней — аппетит пропал. Переодеваюсь в уже привычную ночнушку, и ложусь в кровать.
Не так страшна боль от предстоящего наказания, как ужасен позор. Меня, хрупкую девушку, хозяйку поместья, отстегают кнутом, при всех, как преступницу! За то, что я не делала! Проклятое средневековье! Проклятый Энсли!
Нужно уходить из поместья! Через тайный ход! Но, вместе с арестованными. Нельзя их оставлять! А это, пока, неосуществимо.
— Госпожа! — на этот раз Таня зовет меня тихо, почти шепотом.
— Что еще? — спрашиваю трагическим тоном.
— Генерал просит Вас прийти в его покои!
— Просит?
— Ну...— мнется служанка — Приказал...
— Да пошел он! — восклицаю — Не пойду!
— Миледи! — скорбно и сочувственно произносит Таня — Тогда его люди завернут Вас в покрывало, и отнесут... Как всегда!
— Откуда знаешь? Ты раньше мне не служила!
— Я давно в поместье... Видела.
Черт! С Фалариона станется. Придется идти!
Вскакиваю с кровати, набрасываю накидку, и направляюсь к двери.
— Госпожа, надо одеться! — верещит вслед Таня — Нельзя в таком виде ходить! Слуги увидят! Госпожа!
Не обращаю на нее внимания.
Где покои мужа, уже знаю. Встречает слуга, открывает дверь. Вхожу, и остолбеневаю.
Энсли сидит за накрытым столом не один. С ним темноволосая женщина в красном платье, с белым лицом и "ошпаренными" щеками. Танцовщица из дворца? Она в красном платье, он в шелковом черном халате... Между пол которого видны его голые мускулистые ноги.
А за их спинами огромная расстеленная кровать, являющаяся сердцем комнаты. Ее рама, сделанная из темного, почти черного мореного дуба, массивная и простая, без единого завитка резьбы. Но это суровое ложе застелено с неожиданной роскошью. Не грубые солдатские одеяла, а тончайшие льняные простыни, белые и прохладные на вид. А поверх них — стеганое одеяло цвета ночного неба.
Муж и танцовщица смотрят на меня и улыбаются. На губах Энсли, как и обычно, презрительная насмешка, у белоликой красотки радостный оскал. У нее такой большой рот... И зубы как у лошади...
Фаларион обнимает женщину, а она к нему прижимается.
Вот ТАКИЕ генералу нравятся? Едва сдерживаю смех.
— Видишь, Флорин, мой цветочек, наконец-то явилась служанка! — произносит мой муж, ласково смотря на девицу.
Замечаю, что он пьян. Сильно!
— Почему она так странно одета? — удивляется брюнетка.
— Думаю, надеялась мне
