Любовь на Полынной улице - Анна Дарвага
Девушка подскочила и бросилась к Покровскому, но тот уже поднял браслет и, испытывая еще бо́льшую неприязнь, протянул его владелице. Та выхватила его так, будто браслет грозил Покровскому мгновенной смертью, и тут же надела на свое тонкое запястье. Браслет был ей велик, но эта красивая, изящная вещь удивительным образом шла ей. «Да он уже ворованный!» — подумал Покровский, глядя на маленькую руку. По всей длине браслет украшали крошечные камни цвета полуденного моря в ясный день. Девушка прижала руку к груди. Она смотрела на Покровского с тревогой, и он истолковал этот полудикий взгляд как недоверие и защиту от нового нападения. Несмотря на свою нелюбовь к цыганам, он прежде всего оставался мужчиной и джентльменом, который страстно любил и уважал женщин. Он примирительно поднял ладони перед собой, но не улыбался, хотя и отвращения больше не испытывал.
— Будь осторожна в другой раз. Береги свои сокровища, маленькая бесовка.
Девушка смотрела так, будто не поняла ни слова. Она опустила руки вдоль тощего туловища и выпрямила спину, снова становясь похожей на хищного зверька, который присматривается и принюхивается, размышляя, стоит ли нападать или защищаться. Серебряный браслет негромко звякнул.
Покровский направился к пристани, он уже опаздывал. Внезапно позади раздалось шлепанье босых ног по золотистой брусчатке. «Этого только не хватало», — подумал Покровский и глянул через плечо. Девушка следовала за ним по пятам, держась все же на некотором расстоянии. Заметив его взгляд, она замерла на миг, но тут же очнулась и продолжила идти за ним, что-то лепеча под нос. Покровский не разобрал ни слова. В какой-то момент ему даже показалось, что она нашептывает цыганское заклинание. У самого трапа Покровский обернулся. Он был уверен, что девушка исчезла, но та оказалась прямо за ним и, глядя вверх огромными темными глазами, проговорила путаную фразу, которую Покровский не разобрал. Он отметил, что голос у девушки был очень приятный и нежный, не подходящий для цыганки. Она смотрела на него без тени былого недоверия. Напротив, казалось, раскрой он объятия, девушка с готовностью бросится в них и уже не отпустит. Покровский сделал шаг назад и усмехнулся.
— Боюсь, мне уже пора, радость моя. Счастливо! — Покровский подмигнул и, развернувшись, быстро взбежал по трапу до того, как набравшая в грудь воздуха девушка разразилась новым потоком непонятных ему слов.
— Ну наконец-то, Лев Гордеич! — бросился навстречу Слава, завидев своего капитана. На светлом лице угадывалось неподдельное облегчение. — Наконец-то! Мы чуть с ума не сошли от беспокойства! Пассажиры начинают возмущаться. Опаздываем!
— Свари-ка мне кофе, Славка, — бросил Покровский и, прошагав по палубе, резко остановился. Он оглянулся на пристань.
Девушка все еще стояла на том самом месте и такими же огромными глазами смотрела на корабль. Особенно внимательно она изучала название, начертанное синими буквами чуть в стороне от того места, где стоял теперь Покровский.
Лайнер начал лениво разворачиваться на воде и вскоре растворился в голубой дымке горизонта, будто видение, призванное лишь для того, чтобы дать кому-то знак.
Лев Покровский вернулся в Неаполь через год. На этот раз, к его собственному огорчению, лайнер припозднился, и к тому моменту, когда Покровский вошел в церковь Сан-Доменико-Маджоре, служба уже завершилась. Под высокими готическими сводами центрального нефа царили тишина и золотистый полумрак. Это место Покровский особенно любил. Он мог часами вглядываться в сокрытые здесь, будто в каменно-золотой сокровищнице, шедевры Караваджо и Каваллини. Он всегда садился по правую сторону от центрального прохода, чтобы разглядеть фрески в капелле, хотя особенно ему нравилась потолочная роспись ризницы кисти Франческо Солимены. Покровский не пытался притворяться честным и верующим человеком, но всякий раз, глядя на прописанную в небесах победу света и веры над тьмой и разрушением, он испытывал трепет, и ноги его будто взмывали над мраморным полом.
В этот раз ризница оказалась закрытой, вскоре закроется и сама церковь. Покровский сидел почти у самого входа, откуда мог охватить взглядом все внутреннее убранство и где никто не мешал ему обратиться мыслями и душой к своим тайнам и скрытым волнениям. Он закрыл глаза.
Мимо кто-то легко прошел, будто ветер. Покровский не обратил на это внимания. Он не хотел нарушить охватившего его покоя.
Когда Покровский распахнул несколько мутные глаза, то вместо ожидаемой пустоты у самого алтаря увидел девушку. Он несколько раз моргнул, ведь никак не ожидал, что, кроме него, в церкви есть еще посетители, да и тонкая фигурка казалась призрачным видением, объятым бледно-золотым сиянием свечей. Она стояла, не шевелясь и склонив голову. Поднявшись со своего места, Покровский смог разглядеть девушку чуть лучше. Ее непокрытая голова и босые ноги его возмутили. Та шевельнулась, сложив тонкие руки в молитве на груди. Покровский различил острые локти. Вся она была такой же хрупкой и тонкой, как пламя свечи, тянущееся ко тьме, сгустившейся над алтарем. Завершив молитву, девушка прошла в сторону, достала из кармана свечу и зажгла ее от огня других. Теперь Покровский увидел ее профиль в неверном дрожащем свете. Он даже подался назад, разглядев смуглую кожу, темные брови и более темные глаза. Перед ним была цыганка, и, охваченный негодованием, порожденным его убеждением в том, что здесь ей быть недопустимо, Покровский не узнал ту, что спас год назад на пристани. Не издавая ни звука, он развернулся и направился к выходу.
Поздним вечером, в свете огней и звезд, Неаполь становится романтической столицей. Площадь перед церковью освещали далекие витрины кафе и ресторанов. Капитан остановился у колокольни справа и стал глядеть на редких прохожих, размышляя, чем заняться. Звезды лукаво подмигивали ему с потемневшего неба, совсем как искры в бокале с неаполитанским вином, от которого мгновенно кружится голова, точно в лилово-золотом сне. Рожденный в вулканической почве сорт Греко окутывает нёбо и язык послевкусием зеленой сливы, дыма, груши и мяты. В прошлый раз Покровский угощал им свою новую знакомую, чья истинно итальянская страстность затмила даже блеск звезд, сиявших особенно ярко над неаполитанскими черепичными крышами. Это воспоминание вызвало улыбку на его красивых губах. Однако искать встречи с ней Покровский и не думал. Все свои приключения он любил и вспоминал с особенной теплотой лишь потому, что неизменно устремлялся в новое, никогда не возвращаясь назад и лишь иногда оглядываясь ради забавы. Покровский предпочитал жить здесь и сейчас, не обременяя себя ни тяжестью связи, ни ее последствиями, ни сложными решениями, ни тем более ответственностью, которую она неизменно взыскала бы с него. Возможно, поэтому светлые глаза его всегда по-мальчишески улыбались, а походка не теряла изящной прыти и беззаботной непринужденности Купидона.
Кто-то пошевелился рядом. Еще не успев разглядеть того, кто нарушил поток его искрящихся звездным шлейфом и шифоновой легкостью мыслей, Покровский услышал робкий лепет. Его знание итальянского теперь было чуть лучше, но неаполитанское наречие он по-прежнему разбирал скверно.
— Vo’ accattà ‘e fiori, signò?[15]
Тонкие руки, в свете луны казавшиеся ему голубоватыми, протянули корзину с цветами. Левое запястье обхватывал симпатичный серебряный браслет. Отчего-то Покровский задержал на нем взгляд. Потом скользнул выше, к хрупкой шейке, капюшону темных волос и смуглому лицу. Это была она, та самая цыганка из церкви. Покровский шагнул вперед, выходя из черной тени колокольни, и, когда их глаза встретились, даже в неверном вечернем свете было заметно, как кровь прилила к лицу совсем юной девушки. Покровского это позабавило. Девушка продолжала протягивать корзину, очевидно прося купить цветы. Покровский, уже было покачавший головой в знак отказа, вдруг разглядел некоторую иронию: ровными рядами в корзине были заботливо уложены нежные цветки орхидей с темными сердцевинами, видневшимися меж приоткрытых белых губ. Такие орхидеи еще называли лунными.
— Fiori[16], — повторила цыганка тихим сладким голоском.
Не задавая вопросов, Покровский выудил из кармана купюру и протянул девушке. Очевидно,
