Душа на замену - Рада Теплинская
5
Любопытство, эта вновь пробудившаяся искра, в сочетании с настойчивым, почти упрямым нежеланием вставать побудили меня протянуть руку. Мои пальцы сомкнулись на ручке ближайшего ящика прикроватной тумбочки. Он тихо скрипнул, и этот звук, казалось, эхом разнёсся по тихой комнате, когда ящик открылся. Внутри оказалось не пустое пространство, а тёмная, похожая на пещеру внутренность, которая, казалось, не менялась целую вечность. Полки и самое дно ящика были покрыты толстым бархатистым слоем пыли — молчаливым, тревожным свидетельством того, что я пролежал без сознания не несколько недель, а гораздо дольше. Он практически окаменел.
От осознания того, сколько времени прошло с тех пор, как здесь была пыль, меня пробрала дрожь. Это напомнило мне о странном ощущении, которое я испытала, когда осматривала шкаф, удобно расположенный у изголовья кровати. Моя одежда в нём казалась… совершенно чужой. Не просто незнакомой, а по-настоящему чуждой, как будто она принадлежала совершенно другому человеку и висела совсем не так, как я привыкла, и, возможно, была другого, меньшего размера. Эта тревожная деталь стала ещё одним кусочком пазла, который быстро складывался в головоломку моего существования. В противоположном конце комнаты была ещё одна дверь, которая, как я предположила, вела в ванную или туалет.
Быстрое обследование не выявило ни камина, ни видимых регистров, ни привычных, обычных источников тепла. Было ли в этом месте всегда тепло благодаря какой-то неизвестной, таинственной силе? Или они обладали каким-то секретом, какой-то тонкой магией, которая мягко пронизывала толстые, древние на вид стены? Я сняла одну туфлю, чтобы исследовать помещение босиком, и, к своему приятному удивлению, обнаружила, что деревянный пол под моей босой ногой приятно шероховатый и почти тёплый на ощупь, как свежеуложенный ламинат. Это был маленький, но неожиданный источник утешения в этой всё более странной и дезориентирующей ситуации.
Мои размышления были внезапно прерваны. Дверь с тихим вздохом распахнулась, и появился Льер Бойд, толкавший перед собой тележку на колёсиках. Я горячо надеялась, что на ней лежит моя долгожданная еда. Это был обед? Или ужин? Яркий свет, лившийся из окон, оставался таким же неизменным, как и в тот момент, когда я проснулась, и границы времени снова растворились в неразличимой пустоте.
6
Будучи больной, я давно перестала ждать от еды каких-либо кулинарных изысков. Еда в её обычном безвкусном и скучном исполнении была реальностью, с которой я смирилась. Но даже по этим низким стандартам данное меню поразило меня своим суровым аскетизмом, раздвинув границы того, что, как я думала, возможно в условиях стационара.
Передо мной стояла небольшая, но удивительно глубокая фарфоровая миска, из которой поднимался едва заметный, хрупкий, как дыхание, дымок. В ней было первое блюдо: бульон. Совершенно прозрачный, он переливался, как дистиллированная дождевая вода, и имел лишь слабый, почти незаметный желтоватый оттенок, намекающий на курицу. На его поверхности не было ни капли жира, ни веточки укропа, ни даже малейшего намёка на кристаллы соли, которые могли бы придать блюду вкус. И всё же ирония была почти жестокой: аромат, поднимавшийся из миски, был обманчиво изысканным. Он был тёплым, с ярко выраженным мясным запахом, обещавшим насыщенность и плотность, которых совершенно не было в самой жидкости. Вдыхать этот манящий аромат, слышать, как он шепчет о приятном уюте, и понимать, что каждый последующий глоток будет пресным, безвкусным и совершенно лишённым той маленькой, простой радости, которую обычно приносит еда, — это было похоже на изощрённую психологическую пытку.
Но у меня не было ни сил, ни желания протестовать или капризничать. Годы, почти вся жизнь, в течение которых я боролась с различными недугами, приучили мой вкус к пресной, безвкусной пище. Мой организм научился относиться к еде не как к источнику удовольствия или наслаждения, а скорее как к топливу — необходимому, часто неприятному средству для продолжения изнурительного существования. Быстро, почти машинально, я выпила всю тарелку бульона, с трудом проглатывая водянистую жидкость и стараясь не обращать внимания на полное отсутствие вкуса.
Затем подали второе блюдо: густую кремообразную кашу на молоке. Её жизнерадостный солнечно-жёлтый цвет и слегка зернистая текстура отчётливо напомнили мне кукурузную муку. После призрачного бульона это было похоже на настоящий, неожиданный подарок. Каша была нежной, сладкой, с приятным контрастом и незнакомым, но очень приятным вкусом. С каждой ложкой я вздыхала с глубоким облегчением, чувствуя хрупкое ощущение комфорта и наконец-то насыщаясь.
Трапеза завершилась слегка горьковатым травяным настоем. Его аромат был слабым, едва уловимым, но во вкусе, хоть и неуловимом, было что-то до боли знакомое, что-то отдаленно напоминающее давно забытый домашний чай, который когда-то заваривала моя бабушка. Или, может быть, это был знакомый привкус какого-то детского лекарства, которое мне давали во время бесчисленных приступов болезни? Мои мысли, и без того затуманенные усталостью и непривычным спокойствием, окончательно спутались, но точное происхождение этого воспоминания, казалось, не имело особого значения.
Я не могла сказать, было ли это связано с тем, что моё измученное тело просто расслабилось и сдалось после столь необходимого ему подкрепления, или же в травяном настое действительно было сильнодействующее снотворное. Но через несколько минут после того, как я закончила есть, меня накрыла тяжёлая, непреодолимая волна сонливости. Веки стали невероятно тяжёлыми, мысли замедлились, стали вязкими и тягучими, а всё тело расслабилось и погрузилось в матрас. У меня не было ни сил, ни желания сопротивляться надвигающейся усталости. Мир вокруг меня сузился, сведясь к приятному ощущению тёплой постели и нарастающему блаженному оцепенению. Не дожидаясь целителя, который мог прийти, а мог и не прийти, я просто закрыла глаза и позволила сну унести меня. Погружаясь в эту мягкую, податливую тьму, я могла с уверенностью сказать, что счастлива — это глубокое, хрупкое счастье, рождённое избавлением от боли, тревог и самого неумолимого, требовательного состояния бодрствования.
Однако сон, как это часто бывает, принёс с собой не только долгожданную передышку, но и нечто совершенно иное — нечто, выходящее за рамки простого определения «кошмар». Это были видения, яркие и сильные, вырванные из самых глубин моего подсознания. Я оказалась на древнем и
