Мой первый встречный: случайная жена зельевара (СИ) - Лариса Петровичева
Это же настоящая коллекция чудес! В колледже Септимуса Франка тоже была оранжерея, это обязательное условие обучения зельеварению, но до этой ей было далеко. У нас и мандрагоры-то не росли.
— Здесь! — откликнулся Кассиан откуда-то издалека. — Простите, что разбудил!
Я прошла по дорожке между кадками и увидела зельевара: тот склонился над грядкой и аккуратно срезал цветы. Самые обычные полевые цветы — ромашки, васильки, колокольчики. Воздушные и легкие, они напомнили о лете, и я вдруг подумала: это не похоже на подготовку к занятию. Нет, с таким выражением лица, мечтательным и задумчивым, собирают букет для кого-то очень дорогого, а не ингредиенты для очередного зелья.
Впрочем, откуда бы мне это знать? Мне никто не дарил таких скромных и нежных букетов. Элдридж Уинтермун прислал корзину роз незадолго до моего побега: белые, с красной сердцевиной, будто запачканные пролитой кровью, они символизировали чистоту невесты — ту, которую он хотел отнять и осквернить.
Воспоминание заставило поежиться. Я подошла к зельевару и ответила:
— Нет, не разбудили. Я не спала, когда вы поднялись… ну и захотела побывать здесь. В моем колледже не было такой роскошной оранжереи!
Кассиан кивнул в сторону громадного горшка, в котором сонно шевелилось удивительное растение, похожее на розовый пион, но с густо-черными листьями.
— Вот этого красавца я привез из Моави. Видели когда-нибудь?
— Это ведь понский пион? — уточнила я. — Не видела, только читала. Отвар из его листьев способен лечить сердечные болезни на любой стадии.
Кассиан посмотрел так, словно я сумела удивить его и обрадовать.
— Мало кто знает про понский пион, — произнес он. — Почему его редко используют?
— Потому что листья непредсказуемы. Это растение со своей волей, и оно может выбросить в них яд.
Зельевар утвердительно качнул головой. Аккуратно срезал еще ромашку, добавил несколько крупных цветков клевера с тяжелыми багровыми головками, и я спросила:
— Зачем это вам? Это ведь не магические растения.
— Ну… — пожал плечами Кассиан. — Они мне просто нравятся. И…
— Полевые цветы? Какая прелесть!
Женский голос разлился в оранжерее, словно звон ледяного серебряного колокольчика. Мы обернулись и Кассиан замер, будто в нашу сторону двигался хищник, и надо было придумать, как с ним справиться.
— Всегда их любила. Спасибо, милый, — очаровательная леди в дорогом темно-синем платье подошла к нам, вынула букет из руки Кассиана и демонстративно вдохнула аромат цветов. — И да, я тебя прощаю.
* * *
Она была совершенством — природа словно специально создала ее для того, чтобы все женщины чувствовали себя неуклюжими неумехами на фоне Идеала. Да, вот так, с большой буквы — потому что никакие слова не могли передать эту холодную отточенную красоту.
Маленький, будто выточенный из фарфора нос, губы, полные и розовые, как лепестки пиона, изгибающиеся в сладкой, насмешливо-снисходительной улыбке. А глаза — да в них кто угодно утонет без возврата.
Я невольно сжала складку подола, чувствуя себя дурнушкой. На незнакомке было не просто платье — шелковое чудо из ателье Коули цвета утреннего неба, с серебряными нитями, вплетенными в ткань так, что при каждом движении оно переливалось, словно покрытое инеем, и стоило больше, чем годовой доход моего отца.
Но сильнее всего впечатлили бриллианты на высокой напудренной шее. Каждый камень мерцал собственным, живым светом — это было не просто украшение стоимостью в хороший дом, а мощные обереги, заряженные такой магией, что у меня заныла голова.
“Дурнушка! — у насмешливого внутреннего голоса были чужие язвительные интонации. — Подобранная первым встречным из милости!”
— За что это ты меня прощаешь, Оливия? — поинтересовался Кассиан. Я покосилась в его сторону и удивленно поняла, что сокрушающие чары этой женщины на него не действуют! Он выглядел не влюбленным с первого взгляда, не очарованным и поглощенным идеальной прелестью, а сердитым и угрюмым! Смотрел на Оливию так, словно она была не богиней, которая снизошла с заоблачных высот к простому смертному, а надоедливой мухой, что жужжит и жужжит возле уха.
Почему-то мне стало легче. В груди разлилось теплое, ликующее чувство.
Получается, что красота — это еще не все.
— За то, что ты женился на первой встречной, конечно же. Все газеты кричат об этом, — ответила Оливия. Плавно махнула рукой, освобождая маленький лорнет в золотой оправе, поднесла их к глазам, посмотрела на меня так, словно я была уродцем в банке в музее диковинок.
Это было как минимум невоспитанно — леди не должны так поступать, но Оливия была не просто леди, а идеалом, и могла позволить себе нарушение любых приличий и правил. И вот она смотрела, будто задавая вопрос: “Как, почему ты вдруг скинулся на это?”
Принц женился на скотнице и привел ее во дворец, не иначе.
— Вот я и пришла посмотреть, как ты дошел до такой жизни, — продолжала Оливия. — Жениться на первой встречной…
Я не выдержала. Хотела было шагнуть вперед, чувствуя, как мое платье, такое убогое на фоне наряда Оливии, превращается в рыцарский доспех, но не стала. Осталась на месте и небрежно сказала:
— Прекрасно понимаю ваше любопытство. Жениться на первой встречной, когда есть вы! Как это вообще возможно?
Слова прозвучали, словно пощечина. Оливия замерла — дрогнули, приоткрывшись, губы, эти идеальные розовые лепестки.
Кассиан кашлянул — или это был смех, который он с трудом мог сдержать?
— Получается, — я демонстративно округлила глаза, словно только что осознала нечто ужасное. — Первая встречная намного лучше?
Оливия медленно опустила лорнет. Её пальцы сжали золотую ручку с такой силой, что тонкий металл прогнулся.
— Как ты смеешь… — сладкий голос богини превратился в змеиное шипение.
Я не отступила — как мне, наверно, следовало сделать, вызвав гнев этой принцессы. Наоборот — разглядывала ее так же демонстративно, как несколько мгновений назад она разглядывала меня. Заметила, как дрогнула её идеальная бровь. Как напряглись тонкие ноздри. Как румянец — настоящий, гневный, а не нанесённый кисточкой — выступил на скулах.
Ну надо же. Она не привыкла, чтобы ей отвечали!
Все это время жертвы молча сносили ее колкости и остроты — а я отплатила тем же, и Боже мой, этот яд, оказывается, невкусен!
— Довольно, — произнес Кассиан, и напряжение, которое росло
